На цепи

Необъятные дали. Вольные холмы под беспощадным солнцем. Среди непробудных просторов в скопище кровавых следов. Заброшенный край. Деревянные настилы сходят вниз к побережью. Зеркальная гладь повторяет узор камней и густоту зелёных зарослей. Скалистый берег с пологими склонами высечен в породе. Монументальный пол из больших бетонных блоков.  За ним подлинное райское место. По ночам здесь рычат гиены, объятые яростным огнём. А поутру со дна безмерно глубоких ям слышен рёв неупокоенных душ. Остров диких присваивает всех себе коваными цепями, через плоть и волю преисподней.  Губительный взгляд покоится на горных хребтах. Гиена вьётся у его ног, как детёныш. Помнит хозяина по запаху шалфея и мяты. Ластится к рукам, способным калечить и опекать. Альфа убирает руки в карманы, стачивая клыки и расплываясь в хищной ухмылке. Чёрная футболка, сидящая как вторая кожа, чернила расползаются вверх по его рукам, плавно обходя широкие плечи и шею. Свободные плиссированные брюки с кожаным поясом. Массивные ботинки на толстой подошве. А руки сжимают кандалы, перебирая холодные кольца, вынашивая идею петли, сомкнутой вокруг чужой шеи. Кому неволя, тому и хозяин. — Мне недолго осталось, — разрывающий грудь хриплый кашель сменяется стоном сквозь боль. Мужчина в инвалидном кресле трясущимися руками подносит огонь к толстой сигарете. Бледная кожа подчёркивает выступающие сухожилия. Тёмные круги под глазами придают вид восставшего из могилы. Альфа бросает на него взгляд всепроникающего вершителя казни. В нос бьёт характерная смесь спирта и медикаментов, от чего пальцы сходятся, оголяя костяшки. Нас питает чужая кровь, не приписывай мне это родство. Мужчина подъезжает на двух колёсах ближе к выступу, игнорируя звериное рычание, ставшее для него привычным: — Каждый прожитый день для меня может стать последним, — надсадно говорит он, стряхивая пепел на грубые свинцовые плиты. — Ты медлишь, Чонгук, и прекрасно это знаешь. Альфа опускается на одно колено и проводит рукой по густой шерсти гиены, усмиряя животное силой одного лишь взгляда. Гиена жмётся к нему, узнавая тепло руки, даровавшей ему жизнь. — Океан ждал миллионы лет, чтобы завладеть этой землёй, — заверяет он непреклонным возгласом. — И кто хозяин этих земель? — Твоя адская кодла. Ты мог бы задействовать их и положить конец кровавой расправе за сутки. — Я не голодная гиена, Гаон, — ладонь замирает, сжав тёплый мех зверя. Верного до последнего вздоха.  Гаон смотрит на порождение дьявола, на его обитель и предвкушает катастрофу. — Я доверил тебе свою жизнь, — произносит мужчина как данность. — И я не уйду из этого мира, пока не увижу их кровь. — Он вглядывается в бесконечную синеву вдали, обрывающуюся у подножия горы. Дым поднимается тонким шлейфом и медленно опускается, укрывая бетон невесомым маревом. — Я заставлю их тонуть в этом, — отсекает Чонгук как клятву, которую не смеет нарушить тот, кто сам требует кары. Кровь за кровь своих.

***

Anna Von Hausswolff - The MysteriousVanishing of Electra

Его крик тонет в чьей-то руке, пока он до боли мучительно борется за право дышать. Он всё ещё отказывается верить в происходящее. Тот, кто держит его тонкое, уязвимое тело, владеет этим искусно. Лёгкие Тэхёна пылают, кислорода катастрофически не хватает, а уши закладывает от низкого рычания альфы: — Закрой своё паршивое ебало. — Ты тормоз или как, Юнги? Хватай и тащи его в тачку, не церемонься, — говорит светловолосый парень с чуждым акцентом, и внешне совсем не похож на корейца. Тэхён всматривается в их чёртовы рожи, впитывая царапины, крошечные шрамы, каждый рисунок на коже, с убеждённостью, что позже увидит их казнь собственными глазами. Другие альфы второпях грузят барахло и увесистый арсенал в брокар, попирая мёртвое тело, будто его нет вовсе среди этой крови, плотной, наступающей, как пласт породы. Снежная круговерть вымораживает конечности, заметая следы белоснежным саваном. Юнги матерится вполголоса, испуская грудное, звериное рычание: — Дохуя умный, Номэн? — удерживая Тэхёна в своих руках и отрывая его от земли так, что омега начинает болтать ногами и руками, как одержимый. — Попробуй усмирить эту ебаную суку. Сдавленные рукой крики переходят в настоящие вопли. Вцепившись в жилистую руку, сжавшую его талию до боли, Тэхён смыкает зубы на чужой руке. Боль выбивает из альфы шипение и заставляет отступить. Сбитый дыханием, кашляющий до удушья Тэхён кубарем летит в сугроб и ползёт, ловя последние доли секунды, чтобы спастись бегством, когда Юнги обрушивается на него сверху. — Не трогай меня, отпусти! — Тэхён кричит, скребётся и бьётся, стремясь оставить на нём хотя бы след. Восприятие сужается до боли в заломленных руках и непривычной рези под кожей. Он вяло закатывает глаза. Его спина дугой поднимается над заснеженной землёй: — Что вы делаете?! — жидкость просачивается в кровоток, расползаясь по венам, как лёд. — Довольно. Прошу… прошу, прекратите. Животные! — Он отчаянно бьётся под сторонним весом, силясь вырваться, но тело не слушается. Он никогда не был настолько ничтожен. — Хватит выёбываться, сука, — шепчет Юнги, углубляя введение тонкой иглы. — Так всем будет проще. Сопротивление обрывается сразу. Конечности немеют, прохлада пробегает по коже с приятным покалыванием. Что бы ему ни ввели, эффект наступает мгновенно. С перекошенным лицом Юнги поднимается и резко дёргает Тэхёна на себя: — Конченая блядота, — цедит он, уставившись на собственную ладонь. — Абсолютный, сука, пиздец. Он вгрызся мне в руку до крови. Номэн на мгновение замирает, бросая внимательный взгляд на соратника, вытирая руки о ткань брюк: — Через укус реально подхватить бешенство? — А тебе всё смехуёчки? Хватай его и запихивай в тачку. — Юнги жестко вцепляется в хрупкое плечо, отталкивая от себя подальше. Переданный блондину омега оказывается удивительно лёгким. Тело утратило всякий отклик, обвисло и осталось неподвижным, лишь изредка его пронзали судорожные подёргивания по мере того, как препарат охватывал организм. Тэхёна волоком утаскивают и бросают на заднее сиденье машины. Он в кольце грубой силы и смертоносных клинков. Омега вжимается в угол, подбирая ноги и будто пытаясь исчезнуть, сворачивается в комок, уткнувшись лицом между коленями. Грудь разрывает бешеный стук сердца. И следом тело накрыла жёсткая волна расслабления. Чудо наркотических веществ. Он потерял ориентацию в себе и в реальности. Короткий всплеск лёгкости вдруг сменился тёплой, приторной волной удовольствия, до сладкой дурноты. Как вода сквозь пальцы.   Отдаваться морской неге.   Как быть далеко телом, но рядом ощущением. Он смотрит в потолок салона с полной отрешённостью, на губах затаилась одурманенная улыбка. — Куколку накрыло по полной, — посмеиваясь замечает Юнги, обхватив лицо омеги и хлопнув по щекам. Никакой реакции. Мысли тонут в белом шуме. Картинка перед глазами исказилась, стала ненастоящей. Одно осталось в его памяти предельно ясно: он видел за стеклом нереально яркое небо. Будто на секунду вырвался за пределы бренного мира и увидел всё с высоты, через замершую инерцию, из бесконечно тянущегося подъёма. Казалось, он был там, где ещё никто не был. Вне тела, вне времени, вне самого себя. А дальше в памяти остаётся лишь невыносимая, разливающаяся по всему телу боль и момент возвращения на иную обетованную землю. Его ведут, будто на алтарь. Широкое плато, омытое сапфировым ореолом прибрежья. Колючие кустарники, маккия, пальмы и оливы. Под ногами раскалённый песок, ветер нежно обдувает лицо. Тэхён клянётся, что помнит зверя. Громадное саблезубое существо, окровавленное, непотребное, с шерстью, сбившейся в комья. Он помнит, как звучит море, и вкус солёной воды на губах. Помнит, как его бесчувственное тело у самой морды зверя швырнули на пол. Тот долго обнюхивал его с головы до ног, смакуя каждый дюйм сладкой кожи. А после — худший из кошмаров. Чёрные глаза и затягивающая пустота. В них он успел утонуть трижды за всё то время, пока его пытались привести в чувство. И стал пленником этих пустот навеки.

***

Тэхён с усилием приоткрывает тяжелые веки. Ему мерещится, что он очнулся в собственной могиле, нещадно погребённый заживо. И допускает, пусть и неохотно, что этот исход был бы лучшим. Узкие окна под самым потолком едва пропускают тусклый свет. Монолитные стены поглощены мороком и кажутся апокрифическими. Он упирается во что-то мягкое, бархатистое под собой. Широкое огромное ложе, занятое одним единственным телом. Он в объятиях смерти, в плену, в гробу, за гранью или под ней. В любом другом месте, но не дома. Здесь слишком тихо, слишком пусто и чертовски жутко. Как логово кровожадных вампиров, в которое он угодил по неволе. Омега боязливо двигает рукой, испытывая неприятный, сковывающий холодок, и запрокидывает голову, опасаясь увидеть то, что уже, возможно, понял. Оба его запястья стягивает цепь намертво, зафиксированная у изголовья кровати. Холод въелся в самые стены, скользнул под одежду и остался под ней обитать. Я на грани смерти или давно за гранью? Он извивается, резко и беспорядочно размахивая руками в тщетных попытках вырваться из этого плена. Звяканье оков и жалобный скрип кровати. Самый пугающий сон, какой только можно представить. Несчастье в том, что он не спит. Виски пронзает вспышка боли, напоминая о произошедшем. Небо чистой синевы, с высоты птичьего полёта, невозбранные холмы, морская свежесть, вкус соли, оставшийся на губах, алчущий крови зверь, тьма, разлившаяся в глазах. Мышцы откликаются тянущей ломотой, как после удара о землю с высоты. И тогда до него доносится железный скрежет, как гвоздём по стеклу. В этой кажущейся пустоте он не один, обнажается сущность хищника, предвещающая кровопотерю. — Кто здесь? — Тэхён поворачивает голову и замечает мужчину, сидящего в инвалидной коляске, преградившего путь у подножья кровати. На вид ему ближе к шестому десятку, с бледным лицом и безжизненными больными глазами. Дорогая одежда на нём неожиданно смотрится благородно. Его руки расслабленно покоятся на подлокотниках, пальцы нетерпеливо отбивают ритм. Ощущение, что дышать больше нельзя. — Немедленно отпустите меня, слышите? Отпустите меня сейчас же! — самый слабый крик срывается с осипших связок. Он орал так долго и надрывно, что в итоге лишился собственного голоса. — Не расходуй энергию зря, — спокойно вещает мужчина. Скупая улыбка оживляет дряхлое лицо. В кромешной тьме его выдаст аромат страха и бергамота. Это проверка на выносливость?   Идиотская шутка в качестве наказания?  Чем это безумие можно оправдать? — Кто вы такой? — пытается сообразить Тэхён. — Где я?! — Пока что ты в безопасности, — уклончиво изъясняется он, чиркая серебряной зажигалкой и раскуривая толстую сигару. Дым окутывает его лицо, прежде чем он выпускает его наружу. — Надеюсь, мои парни не доставили тебе неудобств. Омегу накрывает истерическое желание закричать. Оставить руины и сбежать на край света. Если бы не оковы. Если бы он уже не был на краю.  — Неудобства? — Тэхёна передёрнуло. В висках нарастает шум. — Меня похитили и обкололи наркотой! — Я сожалею, что с тобой так жестоко обошлись, — не меняет интонации незнакомец. — Начни с благодарности. — Взгляд омеги невольно цепляется за татуированные руки. Точно такие же, как у тех выродков, ползущие нитями по рукам и плечам. — Твоя судьба могла закончиться так же, как у твоего водителя, но ты жив. — Что вы с ним сделали? — стиснув зубы до боли, он рвётся вперёд, волоча за собой цепи. Оковы не отпускают. Его скручивает от тошноты, муторно и удушливо. — Скорее всего, его бы не пощадили, — звучит ответ из чужих уст. Он косится на циферблат, потаркивая сигарой о пепельницу. Чужая воля обрывает в нём последнюю здравую нить, шанс на спасение, вероятно, несуществующий. И торкает, срывая на истерический смех. — Я сказал что-то смешное? — незнакомец бесстрастно наблюдает за ним, снова чиркая огнём. Омега отрицательно мотает головой, теша себя надеждой, что всё это лишь дурной сон, кошмар, и он вот-вот проснётся: — Это похищение ради денег моего отца? — говорит он, находя последнее правдоподобное объяснение. — Выкуп? — Ты что... мальчик, не говори такой ерунды, — он выпускает последний клуб дыма и тушит сигару в пепельнице. — Мне не нужны деньги, у нас своих предостаточно. Омега нервно сглатывает вязкую слюну и в упор глядит на незнакомца. Затуманенное сознание плодит догадки, и каждая из них обращает его в пепел. Настолько гнусная и невозможная теория не может быть правдой. — Ты поехавший старый мерзавец! Даже не думай меня трогать, извращенец! — Он дёргает ногами, вырываясь из пут, одеяло сползает вниз, подло оставив без прикрытия самые незащищённые части тела. — Ты меня за насильника держишь? — саркастично усмехается он. — Открой глаза, мальчик, нижняя половина моего тела полностью парализована. — Он подкатывает к кровати на инвалидной коляске ближе. Тэхён напряжённо следит за каждым его движением, не смея отводить взгляд: — Сейчас же отпустите меня. Мой отец не оставит это просто так. Он убьёт вас. — Твой отец действительно умеет убивать, — безмятежно соглашается он. — Но, как видишь, я всё ещё жив. — Вы… вы знали его? — выдыхает омега, не сводя глаз со старика. Будто даже вдох тут же закончится роковой пулей. — Ещё до того, как ты родился. В своё время он был довольно интересным человеком, — размышляет мужчина, его взгляд устремляется в никуда, как будто он и правда уносится в прошлое. — Свирепый, безжалостный и невероятно умён. Наши отношения были полем боя. Тэхён приоткрывает губы в немом недоверии. Мыслительный процесс идёт на повышенных оборотах. Остается лишь лететь в пропасть. — Мой отец не убийца. Вы думаете, я поверю в эту чушь? — Тебе многое пока неизвестно, Тэхён. Он произнес его имя так естественно, будто прожил с ним всю жизнь, словно знает о нем больше, чем он сам. Тэхён теряет ориентиры и вместе с ними последнюю надежду на спасение. Он ничего не понимает и не знает, радоваться этому или пугаться. Рваться и вопить до последнего или замереть и надеяться, что пощадят? Биться в панике или сохранять покорство, чтобы выжить? Омега хмуро глядит на старика. На его мертвенную бледность, содрогающиеся руки, и никак не может убедить себя, что ему ничего не угрожает. — Ты вправе мне не верить, — не умолкает незнакомец, окинув его внимательным взглядом с макушки до пят. — Но задай себе честный вопрос… Где он сейчас? Прошло уже трое суток, а ни одна живая душа тебя не ищет. — Что? — вырывается у него с подавленным, болезненным всхлипом, двигая уже покрасневшей рукой. — Трое суток? — Омега беспокойно прикусывает губу. Три проклятых дня. Тревожные предчувствия взмывают внутри ураганом. Он рвётся из пут, выгибаясь на кровати, как змея, которую лишили яда, нейтрализованная, обезвреженная, брошенная в эпицентр кошмара. Старик взирает на его сопротивление равнодушно и смиренно ждет, пока он успокоится, чтобы вновь заговорить: — Задай себе еще один вопрос для раздумий. Что тебе сейчас больше всего угрожает? — Он засовывает руку в карман своего вязаного кардигана, вынимая связку ключей наружу, и подбирается ближе, звеня колёсами. Тэхён с широко распахнутыми глазами следит, как мужчина бережно обхватывает его запястье. Не из желания ранить, а во имя освобождения. Груда цепей падает рядом с его головой. Тэхён стоит на краю, и шаг назад не предусмотрен. Это не может быть реальностью. Он уснёт с этой мыслью и обязательно проснётся дома. Только горькая слеза прорезала путь по его щеке. А сердце бьётся, испуганное мыслью, что надежда окажется напрасной.

***

Тэхён изучил свою тленную клетку вдоль и поперёк. Коридор напоминал древние катакомбы. Куполообразные потолки на железобетонных опорах. Шероховатая отделка стен, к которым он не раз прикасался руками, с ощущением, как кожу заволакивал дурманящий холодок. Рельефная готика интерьера, кованые линии и чугунные формы. Он провёл здесь бессонную ночь. До самого утра у его двери караулили нагоняющие ужас альфы, вооружённые мощным оружием. Издевательства над невиновными подаются как обыденный порядок вещей. Даже беты, заглянувшие к нему днём, скалились учтиво и, словно ему действительно ничего не угрожало, поинтересовались его состоянием и предложили расслабиться в горячей ванне. Он жертва этого пространства или его властелин? Тэхён подтягивает колени к груди, засиживаясь в ванной уже третий час. Вода остыла до ледяного укуса. Глаза, некогда сиявшие, утратили свой огонёк. Он остался совсем один, и спасти его, похоже, некому. Окна здесь упираются в самый потолок. Ничего, кроме пологих холмов и безмятежно серебристого неба, разглядеть не удавалось. Никогда прежде он не придавал значения бытовым деталям, не прислушивался к каждому шороху, не выискивал глазами возможного убийцу, которых в этом доме было не счесть. Его сторожат как загнанное в угол несчастное животное. Держат пасть наготове, ощущая страх и беспомощность кожей. Его не покидает мысль, что за ним наблюдают даже за закрытой дверью. Взоры этих тварей шарят повсюду. Голые ступни встречают инеистую керамику, отмечая путь мокрыми разводами. Зеркальная гладь возвращает ему незнакомое лицо. Побелевшие губы и глаза, жгуче-алые от пролитых слёз. Он касается лица, пытаясь доказать себе собственную реальность. Отводит платиновые пряди от румяных щек, смыкая веки и открывая их вновь, чтобы снова наткнуться на нечто, вышедшее за пределы называния. Я прожил жизнь не в своей коже. На низкой тумбе рядом с умывальником аккуратная стопка одежды. Серые брюки велики настолько, что не держатся на поясе. Свитер на тон темнее, болтается мешковато, и он вынужден подтянуть рукава. Его лицо искажается при виде себя в зеркале. Даже в худшие дни он не выглядел настолько плохо.  У кого язык повернётся назвать его моделью теперь? За дверью неизменно маячит охрана, контролируя каждый шаг. И, увидев его, предпочли молчком отвести взгляд. Он продвигается вперёд по коридору, то и дело бросая взгляд за спину. Мерзкие создания идут за ним строем, не спуская с него диких глаз. Тэхёну помнится рокот неспокойного моря. Режущий глаза свет и гадкие слова, не дающие ему покоя. Что тебе сейчас угрожает? Прикусывая губу до онемения и отворачиваясь, чтобы не видеть этих шакалов, он идет к месту, мимо которого проходил уже трижды. Я чувствую угрозу в неизвестном. Я боюсь того, как легко верю чужим словам. За ним тянется шлейф мясистых альф в чёрных одеяниях. Звери вот-вот разорвут ему горло, разберут до костей и скормят прожорливому пламени. — Вам туда нельзя, — холодно произносит один из них, преградив ему путь тяжёлой тушей. — С какой стати? — Скрестив руки на груди, омега косится через плечо громилы и различает лишь крутую лестницу, уходящую вниз, и полотно в рамке нейтрального серого цвета, на котором изображён мужчина, что тянется к красному яблоку, охваченному змеиной спиралью. — Спускаться в подвал разрешено только хозяину. Если голова тебе нужна, забудь сюда дорогу. Тэхён вскидывает обе брови, пристально глядя на лицо напротив, лишённое всякой жизни, и вновь обращает внимание на лестницу, оформленную изысканной резьбой. Как лазейка в продленный рай. Там очевидно не предусмотрен съезд для инвалидной коляски. — Ваш хозяин время от времени обзаводится ногами? Надо же, какое сказочное местечко. Альфа озадаченно глядит на омегу. Как он изящно разворачивается, отводит назад выбившиеся светлые локоны и движется, покачивая бёдрами, в обратном направлении. Будто он здесь не узник.   Будто он принц, священная реликвия и талисман. Тэхён с накапливающимся возмущением улавливает, как альфы откровенно наслаждаются его телом, как существа из недр мрачных глубин, от которых хочется спрятаться под кроватью и не дышать. Сколько здесь вообще таких выродков? Услышав мощный гул, он непроизвольно цепенеет, как если бы небо снаружи рвали гигантские невидимые руки, и даже оно изнывает, сражённое болью, тонко намекая омеге на опасность этого места. — Что за странный звук? — с опаской интересуется он, повернувшись лицом к троице стальных мужчин. Один из них с раздражением ворчит, указав рукой вверх, и Тэхён невольно поднимает взгляд следом. — Это или мощный взрыв, или шум радара. Может, генератор, — объясняет он и поворачивается спиной, не заметив на лице омеги полного недоумения. В какие чащи он забрёл? И отчего с каждой секундой, проведённой здесь, рождается желание кричать, как раненый зверек, истекающий кровью? До него доносятся обрывки разговора на совершенно незнакомом ему языке, напоминающем гибрид арабского и итальянского. Куда бы его ни занесло, он явно находится вдали от родных мест.  Его не убили, но это вовсе не гарантия. Тэхёна заинтересовывает стеклянная настенная полка, обросшая изумрудной растительностью. Кажется, это последний живой клочок среди всеобщей мёртвости. Он не реагирует на активные разговоры, доносящиеся сзади, и чертит линию пальцем по пыльной поверхности полки. Статуэтки расставлены строго по линии, одна к одной. Омега поднимает миниатюрную лодку с броской многоцветной росписью, рассматривая до последней мелочи. — Это луццу, — доносится из-за спины болезненный голос, сбиваемый кашлем, которого Тэхён пугается и вскакивает на месте, едва удержав статуэтку в руках, — копия рыбацких лодок, глазами Осириса. — Излагает мужчина, и Тэхён тотчас узнаёт его по запаху медикаментов и сиплому дыханию. Он с заметной нервозностью возвращает статуэтку на прежнее место и поворачивается, чтобы снова встретиться глазами с этим калекой. Старик выглядит немного бодрее, чем вчера. Опрятный наряд, тщательно уложенные седые волосы, На согнутых коленях вязаный плед.  — Осирис это бог древнеегипетской мифологии, — повествует мужчина, улыбка трогает его губы. — владыка загробного мира, он… — Мне плевать, — голосисто отвечает Тэхён, вынуждая альф обернуться, а старика недовольно сдвинуть брови. Омега делает настойчивые шаги и останавливается у коляски, опираясь ладонями по бокам своих бёдер. — Прекратите изображать из себя святого с золотым сердцем. Вы меня похитили. — И я относился к тебе с большим уважением, хотя мне ничто не мешает приказать сейчас же изолировать тебя в камере. — Альфа замирает на полувдохе, заметив растерянный взгляд напротив, и переходит на мягкий тон. — Я похитил тебя не из злого умысла.  В Тэхёне зреет пустота, расширяясь и неизбежно проявляясь вовне. С губ срывается нервный смешок, следом катится горькая, предательская слеза.  — Ваши ублюдки едва меня не прикончили, — произносит шёпотом он, сдерживая дрожь и подступающие слёзы. — Мой телохранитель, скорее всего, мёртв, и я узнаю об этом последним. — Мысль о Хосоке ломает голос, вытягивая из него крик. — Меня накачали дурью! Цепями приковали к кровати. И вы правда считаете, что я поверю, будто моё похищение было без "злого умысла"? — Всхлип срывается, утопая в накативших слезах. — Вы вообще в своём уме? Старик выпускает тяжёлый вздох и инстинктивно кладёт руку на грудь, где под воротом рубашки лежат препараты. Громкий кашель проходит волной дрожи. Один из альф торопливо подходит к нему и помогает с лекарством. Двое других хищно скрипят клыками и смотрят на омегу как на уже мёртвую добычу. — Всё нормально, благодарю, — отвечает мужчина, махнув рукой в сторону Тэхёна. — Сопроводите гостя к столу, я не голоден. — Господин Гаон, вы уверены? Вы ведь ничего не ели с самого утра. — Делай, как я говорю, — мягко приказывает альфа, обернувшись напоследок к рыдающему омеге. Такое бережное отношение возможно только к тому, кто действительно обладает властью и авторитетом. Старик обзавёлся собственной сворой. — Следуй за мной. — Вмешавшийся голос выводит омегу из оцепенения. Тэхён вскидывает покрасневшие от слёз глаза и, не желая того, следует за бетой. Он не сразу верит увиденному, поражаясь величине столовой, больше похожей на оранжерею из преисподней. Стены облицованы мелкой плиткой рубиновых и янтарных цветов. Стеклянный потолок в стальном переплёте пропускает блеклый лунный свет. Растения несмело прорастают и извилисто вьются у стекла. Центральное место занимает массивный стол из тёмного дерева и невысокие табуреты по кругу. — Можешь сесть. — Бета направляет раскрытую ладонь к столу, удостоверяясь, что омега сел как положено. Тэхёну мерещится, что он живёт в кошмарной выдумке психически сломанного человека и совершенно не хочет становиться одним из таких. Он машинально комкает в руках серые брюки, которые ему выдали, уставившись на стол и искренне недоумевая, с какой молниеносной скоростью перед ним возникает тарелка с диковинным блюдом. Бета всё так же держится возле него, изображая личную охрану. С напряжённо сжатыми губами Тэхён тянется к тарелке, и, будто невзначай, та выскальзывает и падает на бетонные плиты, разлетаясь на осколки. Бета искажает лицо, вполголоса выругавшись. — Прошу прощения, я всё уберу. — Тэхен опускается на корточки, быстро пробегая взглядом по полу в поисках самого крупного осколка. Парень подаётся за ним, крепко сжав его плечо, шевеля губами, исторгая яд наружу: — Немедленно вернись на своё место. Тэхён резко оборачивается, сжимая в ладони осколок стекла, и с первой попытки втыкает острие прямо в его глаз. Испугавшись своей силы, он пятится не веря собственным рукам. Чужой вопль вспарывает всю живую материю. Тэхён отступает, даже не осознав, как судорожно сжимал стекло до кровавого жжения в ладони.  Бета панически прячет лицо в руках и падает на колени. Алые струйки вытекают из сжатой ладони, безжалостно марая светлую ткань.  Тэхён немедля пускается в бег, по неосторожности задев табурет бедром. Он мчится стремглав, спотыкаясь на ходу и улавливая крики. Он не сомневается, что его настигнут, сурово покарают, изолируют в темнице или просто прикончат на месте, как скот. Схватившись за перила, он молниеносно летит вниз, взывая к высшим силам с мольбой о прощении и спасении. После трёх кругов вокруг дома он примерно ориентируется, каким путём можно выбраться. До главных дверей остаётся шаг. Его рвут на части крики и бегущие шаги за спиной. Второго шанса не будет. Сбитый дыханием, он дёргает двери и вылетает на улицу, будто сорвался с цепи. Ветерок касается его впервые за долгое время и оказывается странно тёплым. Бег сменяется быстрым шагом, а взгляд лихорадочно осваивается с обрывами, пальмами и не поддающимися объяснению красками. Слух наполняет стрёкот цикад, рокот моря, швыряющего воду в прибрежные скалы, и ничего, кроме этого. Тэхён замирает, судорожно вдыхая воздух, прижимая ладони к груди, и оглядывается по сторонам. Скалы обрамляют мастиковые деревья, фикусы и заросли морского фенхеля. Кругом безлюдная глушь, обнятая морской водой. Бежать было некуда.  Поэтому никто не пытался настичь его. Этот остров не станет моей могилой. Холодная дрожь тысячами игл впивается прямо в самое уязвимое место его сердца. Ком подступает к горлу. Горизонт стирается, и море становится продолжением чёрного неба. Этот остров я превращу в поле боя.  Тэхён, словно околдованный, вбирает в себя травяной запах мяты и шалфея и, уловив чужое дыхание поблизости, вздрагивает, чувствуя, как оружие касается его затылка. Он несмело отводит голову в сторону и выхватывает взглядом того, кто стоит позади него, погребённый в бездне. Зрачки расползаются тёмными кругами, дыхание срывается на раскрытых губах. Стылый металл пробирается сквозь пряди к коже, недвусмысленно обозначая, что всякая попытка рвануться обернётся мгновенной расправой. Воспоминание о чужих глазах вонзается в него, и он тонет снова и снова, разглядывая чужие, но пугающе знакомые черты. — Один шаг вперёд, и твои мозги украсят берег, — дышит ему в ухо каратель, манящий к гибели. — Шаг назад, и я сверну тебе шею руками. — Его голос пробуждает в Тэхёне телесный отклик, бегущий вдоль позвоночника. — А теперь медленно повернись. Тэхён сглатывает, платиновые пряди треплет порывистый ветер. Он судорожно комкает ткань спортивных штанов и неторопливо разворачивается к нему лицом. Ты мне как смерть.  Тебя спустили с поводка, чтобы меня уничтожить. И вытаскивает из памяти запретное.   Как крепкие руки ведут, будто на алтарь, не считаясь с сопротивлением,   как его бесчувственное тело у самой морды зверя швырнули на пол.   Чёрные глаза и затягивающая пустота. Я тебе как жизнь.  Меня привели сюда, чтобы утолить твой голод. Дрожь пробегает по его венам, словно жидкий азот, замораживая конечности и заставляя сердце бешено колотиться. Он обречён на нескончаемую муку, в пристанище усопших.