Как мартовский кот

Потребовалось время на то, чтобы уговорить Гоуста перестать прятаться и истязать меховые уши скотчем. Переругались они на этот счёт не раз и не два. Райли был упёртый до чёртиков; вбил себе в голову, что эти его трогательные шерстяные особенности могут кому-то не понравиться. Что их следует держать в тайне. Что мир — и команда — его за них осудит. Лично Соуп относился к ним с восторгом, граничащим с одержимостью. Ему, оказывается, этого не хватало: чтобы его лейтенант, до сих пор изображавший хренов булыжник с отсутствующими как данность эмоциями, льнул и ластился к нему, как огромная кошка. В смысле, буквально. Огромная кошка и есть. Когда Гоуст впервые продемонстрировал ему свою звериную форму, Соуп, признаться, решил было, что умом тронулся. Откуда бы в его комнате взяться здоровенному ирбису? Узнать в нём Гоуста с первого взгляда было почти невозможно. Но потом тот запрыгнул на Соупа сверху, с лёгкостью уложив его на лопатки, щёлкнул зубами возле самого его горла (сержант МакТавиш не нёс ответственности за волнующие ассоциации, которые это в нём родило), мокро и горячо лизнул в кадык. Уставился в глаза — знакомыми, тёмными. Через всю морду у ирбиса тянулся длинный и глубокий шрам, который Соуп успел выучить наизусть. Ошибки быть не могло. — Господи, — ну, оглядываясь назад, Соуп надеялся, что вслух он произнёс именно это, а не какое-нибудь словечко покрепче. — Охренеть, Саймон. Гоуст утробно мурлыкнул — в исполнении кота размера XXL вышел оглушительно громкий звук, — потоптался по его груди и решительно улёгся на него сверху. Тёплый, пушистый и очень… — Какой же ты тяжеленный, — нежно сообщил ему Соуп. — Пытаешься сломать мне рёбра? И погладил обиженно вскинувшегося ирбиса вдоль хребта: ладно, ладно, нет так нет. А даже если и да. Джон МакТавиш, пожалуй, мог бы пойти на подобную жертву. Со временем ему удалось увидеть Гоуста — в этой форме — и в деле. На совместной миссии, на которую их сослал Прайс. От Соупа требовалось только обеспечить прикрытие. С зачисткой Гоуст справился бы и сам. Так заявил Прайс. Соуп подвергал это утверждение определённым сомнениям — пока не понял, что оно означает, на практике. Зрелище было захватывающее: стремительная пятнистая тень разделывалась с врагами быстрее, чем любой солдат успел бы навести прицел; Гоуст был в этом своём воплощении сильнее и безжалостнее, чем в образе человека; и, когда он — обнажённая животная ярость, написанная на окровавленной морде — вернулся к страхующему его со снайперской позиции Соупу, тому на мгновение стало нечем дышать. Выглядело жутко, чего уж там. Зрачки у ирбиса были сужены, хвост нервно метался из стороны в сторону. Он будто ещё не отошёл от азарта охоты; будто собирался отполировать свой сегодняшний обед сослуживцем, удачно подвернувшимся по пути. Иногда Соуп задавался вопросом о том, как много оставалось от Гоуста, когда тот уступал место своему зверю. Но потом Райли вопросительно мяукнул и ткнулся башкой в его бедро, и Соупа попустило. В этом, пожалуй, было даже что-то завораживающее — в том, как он терял человеческие черты и как сохранял при этом некоторые свои характерные особенности и повадки. — Всё, всё, отстань, — …например, не постеснялся перепачкать Джона в крови, демонстративно обтёршись о его штанину. — Серьёзно, Сай, хватит! Ты весь грязный! Угадайте, кому досталась честь с этим разбираться. Не то чтобы он активно возражал. Шерсть у Гоуста была мягкая и тонкая, как пух. Звериные уши взволнованно подрагивали и то и дело вставали торчком, пока Соуп приводил его в порядок у ближайшего ручья: сторожил, стало быть, территорию. Иногда Соуп задевал пальцами один из шрамов, и Гоуст морщился и фыркал. Если надавить слишком сильно, то зубами предупреждающе щёлкнет. А если случайно коснуться холодной от воды рукой человеческого уха — плохо слышащего, рудиментарного, сохраняющегося даже в этой форме, — то… — Что ты, блядь, твори… — ага. Есть риск самому оказаться в воде. Гоуст делался удивительно игривым в своей кошачьей вариации. Да и в полурелизе — тоже. Осмелел со временем, научился пользоваться преимуществами своей сущности. Хвостом, скажем. Этот его проклятущий хвост… …незаметно для остальных обвивающий ногу Соупа на общем построении, сладко и многообещающе сжимающий колено, поднимающийся выше, к напряжённому бедру. К тактическим ремням. К ширинке. Соуп скрипел зубами и отодвигался. Гоуст довольно шевелил ушами, для которых в его балаклаве были теперь организованы соответствующие прорези. Кошак драный. Тёплый такой, здоровенный. У Соупа быстро вошло в привычку засыпать, уткнувшись носом в его шерсть, наносить на огрубевшие подушечки на его лапах специальную мазь или бездумно поглаживать его по косматой башке, переписываясь с каким-нибудь приятелем с гражданки. Тарахтел Гоуст так, что оглохнуть можно было. Разнеженный такой, ленивый. Расслабленный. А ещё красивый — и отзывчивый — до безумия. Особенно если брать его в полурелизе, сжимая хвост у основания и касаясь губами шерстяного уха. Тут тоже были шрамы; на Гоусте их было столько, что хватило бы на целую карту лондонской подземки. Соуп их обожал. Или, может, не сами эти отметины, а то, как Гоуст реагировал на прикосновения к ним — в этом контексте. В его комнате; в его постели; под ним. Прогибался в пояснице, подставлялся под влажные поцелуи и болезненные укусы, вилял бёдрами. Пытался обвить запястье Соупа хвостом. Вонзал когти в его наволочку. — Это уже пятая за месяц, между прочим, — как-то сообщил ему Соуп, когда Гоуст — в порыве эмоций — разделался с очередной подушкой. Раздался характерный треск, в воздух взметнулось несколько белоснежных перьев. — От тебя одни убытки. Гоуст — одни нетерпеливые голодные глаза на бледном лице — оглянулся на него через плечо, то ли зарычал, то ли взмуркнул требовательно. Задравшийся хвост чуть не врезал Соупу по лицу. Достаточно было открывшегося вида — его мелко трясущихся напряжённых бёдер, капелек пота на крепкой спине, влажной разработанной дырки, — чтобы простить ему и эту, и все последующие подушки разом. Наверное, следовало заказывать их оптом. С этим можно было разобраться позже. Гоусту нравилось, когда Соуп делал это так. Когда заполнял его одним толчком, одним резким слитным движением. Он всегда становился невыносимо напряжённым и тесным в первую секунду — до боли, до звёздочек перед глазами, до дачтобтебятвоюжма, — взвивался, срывался на вой. А потом — под его весом, под его губами, под очередным сбивчивым толчком — расслаблялся, делался шёлково-гладким. Мягким и горячим там, внутри. Охуенно жадной, охочей до члена сучкой, подмахивающей и поскуливающей, мечущейся, задыхающейся. Его деткой. — Так хорошо? — когда Соуп прихватывал зубами кончик его мехового уха, ухо это подрагивало и трепетало; так же, как Гоуст подрагивал и трепетал — весь, под ним и вокруг него. Кто бы мог подумать, в самом деле. — Сай? Было что-то особенно приятное в том, чтобы остановиться посреди процесса. Чтобы Гоуст вскинулся, чтобы сжал его тугими мышцами, чтобы издал маленький вопросительный звук, похожий одновременно и на рыдание, и на стон, и на кошачью вариацию возмущения. Чтобы прогнулся сильнее — он был удивительно гибким, Соупа стабильно вело с этого до потери пульса и до каменного стояка, — чтобы головой мотнул, чтобы прорычал: — Джонни. Р-р-резче. И чтобы завибрировал всем нахрен телом на следующем же толчке. Глубоком и размашистом, до влажного шлепка. Ох, Гоуст тёк. Соуп понятия не имел, на кой хер зверолюдям такая физиология, но был искренне признателен за неё матушке-природе. После первого раза Гоуст — вертлявый, кусачий и жадный поначалу — делался устало-ласковым. Подставлял плечи и загривок под поцелуи, вздрагивал, тёрся о покрывало. Прятал наверняка мокрое и раскрасневшееся лицо в растерзанной им подушке. А потом — когда Соуп отстранялся и выходил из него — расставлял чуть шире дрожащие ноги, разъезжающиеся колени. Демонстрировал себя во всей красе. Мускулистые ляжки, усыпанные отметинами от пальцев и зубов; влажно блестящую приоткрытую дырку; вязкую полупрозрачную ниточку, тянущуюся по внутренней стороне его бедра. Одного раза никогда не было достаточно. Заполнять его заново, чувствуя, как трепещет его нутро и до чего он мокрый и податливый от его, Соупа, спермы, было… — Такой мягкий сейчас, — Соуп любил трепаться в процессе — от этого всегда хладнокровный и невозмутимый лейтенант Райли, разложенный под ним, моментально розовел, зажимался и вспыхивал, и во всём нахрен мире не было ничего привлекательнее этого зрелища. — Де-е-етка. — Джо… — этот трогательный надлом. — …нни. — Да, мой хороший. Перевернись на спину, м? Лицом к лицу Гоуст — с его горящими глазами, злыми, жадными и безумными, с его искусанными губами, с его слипшимися ресницами — смотрелся изумительно, божественно непристойно. Подтекающий смазкой член пачкал его напряжённый живот; кадык нервно ходил вверх-вниз. Тронь поцелуем твёрдый сосок, пересечённый шрамом, прикуси, сожми челюсть, чтобы наверняка остался след… И заорёт, дёрнется, вопьётся когтями в плечи. Царапался Гоуст до крови — плотная форменная куртка стабильно доставляла Соупу дискомфорт ещё несколько дней после. Значения это не имело. Что в мире вообще могло обладать им — на контрасте с Саймоном Райли, обвивающим его бёдра коленями, тянущимся к нему, целующим, влажно и глубоко? Нетерпеливо подгоняющим его пятками. Раскрывающимся под новым толчком. Вздрагивающим и уходящим в беспокойное шипение, в жалобный скулёж, в требование и в мольбу. Такому Гоусту Соуп противостоять и отказывать не мог. Только не сейчас: когда льнёт и мурлычет, когда жмурится и кусается, когда полосует когтями и запоздало зализывает глубокие царапины. Сколько, интересно, раз нужно было кончить внутрь для того, чтобы Гоуст начал течь его спермой? Сколько — чтобы сорвал к чёрту голос? Сколько — чтобы взмолился о пощаде, стискивая его в себе, всхлипывая, кончая насухую от каждого толчка? Март у них не заканчивался седьмой месяц кряду.