Сапфировая роза

Лука Не успела я переступить порог своей квартиры и скинуть рабочую одежду, как звонит телефон, показывая номер Фели. Подруга была крайне настойчива. Трижды повторяла набор после сброса вызова. Или она поняла, что Душитель полуночник, или у них очередной труп. Скорее всего второе, а судя по настойчивости, случилось что-то еще. — Да, слушаю, — ответила на звонок совы, держа телефон плечом, так как руки были заняты. — Очередной труп, Лука, — сказала мне Фели вместо приветствия. Тон ее грубый, резкий, словно это я убила, а не рубиновый полуночник. Давно от нее подобной манеры в свой адрес не слышала. — Ты нужна мне на месте преступления, — и, не дождавшись моего согласия, Фели сбросила вызов. А буквально через несколько секунд пришло сообщение с местом убийства. Закончив свое дело, наведя порядок на столе, стала собираться. Долой учительский вид. Привет джинсы, водолазка и ботинки со шнуровкой на тракторной подошве. И все в любимых темных тонах. А сверху, для тепла длинное пальто с глубокими карманами. Волосы в высокий хвост, на глаза, скрывая яркую радужку, очки с темно-синими стеклами, для ключей и телефона небольшой рюкзак. И я готова. Не обращаясь к помощи такси и общественного транспорта, воспользовалась силой полуночника. Закрыв глаза, потянувшись к потустороннему началу, текущему по венам холодной с кровью, раскрыла один из сапфировых бутонов. Прикоснувшись к бархатной кромке кончиками пальцев, рассыпалась лепестками во тьме подъезда, оказываясь неподалеку от места, указанного Фели в сообщении. В паре минут ходьбы. Ночной клуб. Громкое, давящее, полное разгоряченой плоти и тьмы. Здесь никогда не бывает света, даже вспышки прожекторов не рассеивают мрак, а только вырывают из него обрывки лиц, тел, фрагменты движений. Всё остальное тонет в черной мгле, вязкой и дышащей, будто живой. Толпа извивается, сливаясь в одну пульсирующую массу. Пот, алкоголь и кислый, тошнотворный запах возбуждения впиваются в кожу, оседают на языке. Люди здесь давно перестали быть собой, тут только тела, судорожно ищущие касаний, укусов, оргазма, потери памяти. Звуки едва различимы, да и не нужны они. Тут общаются по-другому. Крик ли это удовольствия, стоны боли или последний, срывающийся на визг вопль — всё глохнет в грохоте музыки, долбящей, как сердце безумца. Басы вибрируют в груди, внутренности содрогаются и пляшут под бешеный ритм. Аромат, плотный, жирный. Перегоревший алкоголь, испарения, пот, сперма, духи, перегретый пластик, жара прожекторов, сигаретный дым. И поверх, тонкая, почти сладкая нота свежей крови. Так пахнет не смерть, а жертвоприношение. Полицейские уже ушли. Опросили свидетелей, барменов, спутников покойной. Сняли показания, и поспешили покинуть это место, будто боялись, что мрак просочится в них самих. Медики тоже ушли, унося тело в мешке, где под тонкой плёнкой угадывались очертания ног, головы, когда-то живого лица. Теперь остались только криминалисты. Они двигались между телами танцующих, как призраки, невидимые для всех. Вспышки фотоаппаратов на миг озаряли помещение, превращая клуб в мёртвый театр: руки, рты, искажённые улыбки, всё застывало в белом свете, словно в аду сделали снимок на память. Они не смотрели на меня. И правильно. Не должны. Я стояла в тени, наблюдая. Сквозь густой дым, сквозь огни, что вспыхивали и гасли, я видела следы, брызги на полу, алые точки, потёки, отпечатки каблуков. Видела, как кто-то, умирая, тянулся к двери, оставляя за собой неровную дорожку крови. Я подмечала каждую мелочь: положение тела, рваную ткань на шее, направление брызг. И — способ убийства. Да, я узнала его почерк. Он снова был здесь. Снова выбрал место, где человеческие грехи глушат стоны умирающих. Где запах крови сливается с запахом желания — и никто не замечает разницы. — Когти, — сказала я шепотом, видя кровавые разводы и резкие, багровые брызги на стене и потолке. Артериальная кровь вырвалась наружу горячей, рвущейся струёй. Алая струя била в воздух, оставляя вокруг яркие следы. Девушка инстинктивно прижала ладони к горлу, но пальцы тут же утонули в тепле, в скользкой вязкости, в бесполезной попытке вернуть жизнь обратно в тело. Кровь сочилась сквозь пальцы, как вода сквозь сито. Она попыталась вдохнуть — и услышала, как воздух булькнул внутри неё. Звук влажный, с треском, будто что-то рвалось изнутри. Грудь судорожно вздрагивала, легкие наполнялись жидкостью, которая не давала дышать. В голове нарастал гул, не от звуков вокруг, а изнутри, из самого мозга, где паника и боль смешались в белый шум. Мир вокруг начал расплываться. Свет дрожал, окружение стало зыбким, реальность теряла контуры. Она видела, как красное пятно расползалось по полу, как собственная тень дрожала в нём, отделяясь от тела. Судороги выгибали спину, пальцы царапали плитку, ломались ногти. Из горла вырывался сдавленный, хриплый стон, больше похожий на клокотание. Последние секунды растянулись, как вечность, где каждая капля крови, падая на холодный пол, отзывалась в голове ударами сердца, которое уже не хотело биться. — Лука, — слышу голос Фели за спиной, выводящей меня из видения. Она смотри на меня с претензией, упреком, но не предъявляет, не обвиняет. Не то место, время, да и сова не глупая. Знает, что я скрываю информацию в исключительно редких случаях. — Посмотри, расскажи о ее последних минутах, может, хоть она лицо убийцы видела, — сказала Фелисити, протягивая колбу с кровью жертвы. Но я отказываюсь, говоря: — Нет необходимости. Я и так скажу, что тут произошло, — окидывая взглядом место преступления, каждой клеточкой сущности чувствуя пролитую недавно кровь, оставшуюся и на теле убийцы. Как и в прошлый раз. Миниатюрная, голубоглазая блондинка. Вусмерть пьяная, не отдающая отчет своим действам. Жаждущая лишь плотской близости. Он, найдя ее в толпе обезумевших людей, отведя в тьмой объятый угол, сначала довел до умопомрачительного оргазма всего лишь касаниями пальцев, не проникая. Не оставляя семени. А потом убил. Только в этот раз не задушил, лишив возможности вздохнуть, а растерзал, оставив на теле рваные раны. — Почему? — спросила Фели, когда я озвучила мысли вслух. — Что изменилось? Не одна она задавалась этим вопросом. Мне тоже хотелось знать, что такого произошло с полуночником, раз он поступился ранее просчитанными действиями. Почему, из Душителя, он стал Потрошителем? Чтобы глубже проникнуть в потоки оставшихся эмоций и запахов, его обволакивающих, опустилась рядом с местом последнего вздоха жертвы, склонившись к еще теплой крови. — Лука, что ты собираешься… — но не договорила, так как увидела. «Резонанс» — так называется способность, к которой я обратилась, когда прикоснулась к пролитой на пол крови. Поднеся капли к носу, растирая между подушечек пальцев, вдыхала смесь из запахов и чувств. Отделяя дух девушки от смрада убийцы, погружалась все глубже в его мысли, передаваемые с эмоциями. А они зашкаливали, раз в ход пошли когти, а не нейлоновые струны. Шаг, шаг, еще шаг и вот оно… — …багровым горящие радужки, дрожащие зрачки и клыки, царапающие алые губы. И гнев, переполняющий, всепоглощающий. Рвущий разум в клочья… — пробормотала я, покидая потоки эмоционального шлейфа, оставленного рубиновым. Глубокий вдох и протяжный выдох, и я снова здесь, на месте преступления, а не в голове преступника. — Голод, Фели, — сказала подруге, приняв ее руку и помощь, чтобы подняться на ноги. Голова кружилась, тело, скованное влиянием «Резонанса», плохо слушалось, а к горлу, от чужих эмоций и неутолимых желаний, подкатывал рвотный комок. Ненавижу эту часть данной способности. Точнее, последствия от ее применения. Откат — так это состояние называется. Покинув клуб, пошли ко мне домой. Подруга, отчитавшись вышестоящему начальству о проведенной работе оперативного отдела, получив на некоторое время вольную, решила меня проводить. А по пути узнать подробности погружения в разум преступника. Не сразу, только когда прохлада ночи успокоила и вновь замедлила мое сердцебиение и дыхание, я сказала Фели то, что почувствовала в тот сеанс: — Он не может насытиться, — уточняя: — прежние убийства были совершены на ясный, не тронутый жаждой рассудок. Теперь же… Только договорить не дал чеканный шаг уверенного в себе и своих действиях человека, приближающегося с спины. Запах крови, пронизанный светлой силой Паладина и глубокое дыхание — я хорошо запомнила, даже несмотря на то, что встречала мужчину лишь раз, мельком. Но тогда благодать предка была скрыта. Сейчас же она полыхала, словно лесной пожар — неистово, безудержно. — Господин Фролов, я полагаю, — спросила человека, закрывая собой Фели. — Чем обязана вашему вниманию в столь тихую ночь? — Сапфировая, — рыкнул Фролов, смотря в мои глаза, сверкающие драгоценным светом, — не рубиновая! — фыркнул, отпуская святую силу, но предупреждая: — Еще раз встречу, пеплом развею! — Увидим, — сказала я, провожая мужчину взглядом.