Петля

Лестница была узкой и влажной, казалось, она вела не в сердце дворца, а прямиком в пасть древнего зверя. Звуки шагов маршала и девушки тонули в тяжёлом гуле, это был не просто шум, а вибрирующее напряжение, металлическое и яростное. Когда Тиберий толкнул дубовую дверь, в лицо ударил свет факелов и плотный, удушливый запах: смесь нагретого камня, терпкого церковного ладана, застоявшегося пота сотен мужчин в железе и едва уловимого, сладковатого аромата гнили. Зал заседаний Совета был величествен и мрачен. Высокие стрельчатые окна впускали бледные, почти мертвенные лучи солнца, в которых бешено плясала пыль, а массивные колонны из розового мрамора подпирали свод, уходящий в глубокую, непроглядную тень. — Стой здесь, — негромко произнёс маршал, не оборачиваясь, но так, что ослушаться было невозможно. Катя коротко кивнула, хотя он этого уже не видел, и поспешно отступила в сторону. Она вжалась в одну из колонн. Камень был ледяным, пахнущим сырым подземельем, а его ширина позволяла ей видеть всё, оставаясь невидимой. Картина, открывшаяся ей, была пропитана ядом. На возвышении, в массивном золоченом кресле, сидел Балдуин. Его фигура в ослепительно белом шёлковом одеянии была неподвижна, как надгробное изваяние. Серебряная маска в лучах солнца сияла так ярко, что на нее было больно смотреть — она казалась раскалённым клеймом на лике Иерусалима. Справа от него, на троне чуть ниже, сидела Сибилла. Её лицо, бледное и застывшее под тяжестью золотого венца, напоминало маску из дорогого, хрупкого фарфора. За её спиной, положив ладонь на эфес меча, замер Балиан — он стоял так неподвижно, что казался частью архитектуры, воплощением спокойной силы и абсолютной преданности. Тиберий медленно поднялся по ступеням и встал за правым плечом короля, скрестив руки на груди. Его суровый взгляд был прикован к тем, кто стоял внизу. Ги де Лузиньян заполнил собой центр зала. Лорд застыл в парадном доспехе, настолько густо расшитом золотом, что металл казался мягким, почти живым. От мужчины, даже на расстоянии нескольких шагов, разило запахом дорогого вина и мускуса. Он ухмылялся — самодовольно и дерзко, чувствуя за спиной стальное кольцо тамплиеров и молчаливое одобрение Ираклия. Для него этот день должен был стать триумфом: моментом, когда короля объявят безумным, а самого Ги — истинным властелином Иерусалима. — Посмотрите на него! — голос Ги зазвенел под сводами, вибрируя от наглости. — Мы любим нашего короля, но Иерусалим не может принадлежать призраку! Наш правитель ударил меня, своего верного вассала, без причины. Почему? Потому что его разум больше ему не принадлежит! От крика Ги по залу поплыл новый запах — запах дешевой театральщины и перебродившей злобы. Патриарх Ираклий сделал шаг впёред, его золотые ризы зашуршали по камню, как чешуя огромной змеи. В воздухе вокруг него поплыл густой, приторный аромат мирры, от которого у Кати першило в горле. — Господь свидетель, — провозгласил он, обращаясь к рядам рыцарей, и его голос был пропитан фальшивым состраданием. — Король был при смерти, но внезапно восстал. Из ниоткуда явилась женщина — без рода, без веры, без страха Божьего. Она напоила его зельями, от которых мутится рассудок. Мы видим перед собой не Балдуина, а оболочку, которой вертит заморская ведьма! Она — посланница Сатаны, призванная погубить святой город через слабость короля! Рыцари в зале начали переглядываться. Послышался первый шёпот, сухой и колючий. Ги, почуяв слабину толпы, расправил плечи, его ухмылка стала ещё шире. Балдуин в это время медленно обвёл зал взглядом. Он словно не слышал обвинений. Его взгляд скользнул по колоннам и на мгновение — всего на один короткий вдох — замер на тени в глубине зала. Там, за базальтовой опорой, стояла Катя. Их глаза встретились, и девушка почувствовала, как её обдало холодом. В груди короля что-то оборвалось. Его сердце пропустило удар — не от страха перед Ги, а от ледяного ужаса за неё. Он понял: они бьют по ней, чтобы выпотрошить его. Шёпот в зале перерастал в ропот, похожий на шум приближающегося роя ос. Тамплиеры начали демонстративно браться за рукояти мечей, и запах оружейного масла смешался с запахом человеческой ярости.  — Долой ведьму! — выкрикнул кто-то, и этот крик пах гнилой соломой.  — Регентство Сибилле! — подхватил другой голос. Гул стал невыносимым, рыцари начали смыкаться в кольцо, назревала резня прямо на глазах у Бога. В этот момент Тиберий сделал шаг вперёд, и сталь его меча наполовину вышла из ножен с резким, скрежещущим звуком, который, казалось, прорезал саму ткань воздуха. — ТИХО! — его голос перекрыл шум, как раскат грома, заставив пыль в солнечных лучах на миг замереть. В зале воцарилась звенящая, испуганная тишина, в которой был слышен лишь треск факелов и хриплое дыхание Тиберия. Маршал стоял, полуобнажив клинок, и от него исходил жар едва сдерживаемой ярости. Но Балдуин медленно поднял руку, останавливая его. Этот жест был почти невесомым, но в нём было столько природной, неоспоримой власти, что Ги де Лузиньян невольно отшатнулся, и золото его доспехов противно звякнуло. Король медленно, опираясь на подлокотники, поднялся с трона. Движение было плавным, но Катя видела, каких усилий ему стоила эта вертикаль. В этом мрачном, пропахшем потом и ладаном зале, Балдуин в своём шёлке казался единственным источником света — холодного и карающего. — Вы закончили? — голос правителя не был громким, но он разрезал тишину, как бритва разрезает плоть. Король сделал шаг вперёд, к самому краю ступеней. Теперь он возвышался над Ги, как судья над грешником. Балдуин чуть склонил голову набок, разглядывая лорда через узкие прорези серебра. Он смотрел так долго и пристально, что наглая ухмылка Лузиньяна начала медленно сползать, сменяясь серой, липкой маской беспокойства. От Ги теперь разило не просто вином, а кислым запахом страха. — Ты говоришь о безумии, Ги? — голос Балдуина летел над залом ледяным ветром. — Но если я ещё стою перед вами, если лёгкие мои вдыхают этот воздух, а рука способна держать скипетр — это заслуга той, кого ты называешь ведьмой. Она исцелила Короля, на которого вы уже мысленно набросили саван. И это — твоё главное разочарование, не так ли? Ты разжигаешь огонь войны, которую мы не можем выиграть, не нарушив мой прямой приказ о мире. Ты совершил государственную измену. И запах предательства сегодня сильнее запаха твоего вина. Балдуин перевёл взгляд на Патриарха. Ираклий попытался выпрямиться, его пальцы судорожно перебирали чётки, но под этим взором его плечи невольно ссутулились, а тяжёлое золото риз словно потянуло его к земле. — А ты, святой отец… Твои уста полны заботы о моей душе, но мысли — о золоте. О тех сундуках, что спрятаны в тайнике под северной стеной твоей церкви. По залу пронёсся вздох ужаса, похожий на шелест сухой травы. Патриарх побледнел настолько, что стал цветом как старый пергамент. Его костяшки побелели, впиваясь в золотой крест. — Ты боишься не Дьявола, Ираклий, — продолжал Балдуин, и каждое его слово падало в тишину как звонкая монета. — Ты боишься, что я доживу до того дня, когда пересчитаю десятину, которую ты украл у вдов и сирот Иерусалима. Ты копил её годами, пока мои солдаты гнили в песках без лекарств и воды. Король медленно повернулся к Жерару де Ридфору. Магистр тамплиеров сидел неподвижно, его лицо было непроницаемым, как камень. Он верил в свою неприкосновенность, в мощь своего Ордена, который не подчинялся земным царям. Но Балдуин видел его насквозь. Перед глазами Короля всплыл вчерашний визит Тиберия... На Иерусалим опустились сумерки. Король ещё чувствовал внутри глухую печаль — всего несколько минут назад он наблюдал из окна, как какой-то рыцарь услужливо помогал Кате собирать рассыпавшиеся травы, и их руки на мгновение встретились. Маршал вошёл без стука, его сапоги грохотали по каменным плитам. В руке он сжимал измятый пергамент, скреплённый восковой печатью с изображением двух всадников на одной лошади — знаком Ордена Храма. — Гонец из Триполи прибыл, Ваше Величество, — хмуро произнёс маршал, кладя письмо на стол перед Балдуином. — Наши люди перехватили личного гонца Магистра, когда тот направлялся в порт, чтобы отплыть в Рим. Письмо предназначалось Его Святейшеству Папе. Балдуин медленно развернул свиток. Строчки, написанные рукой Жерара де Ридфора, дышали ядом. Магистр убеждал Рим, что прокажённый Король окончательно лишился рассудка, что его плоть сгнила, а вместе с ней и воля, и умолял Папу официально признать Балдуина IV недееспособным. Жерар предлагал себя в качестве регента, обещая навести порядок железной рукой ордена. Король откинулся на спинку кресла, его рука в задумчивом жесте покоилась на серебряном лбу маски. В памяти Балдуина предательски всплыли кадры из того странного фильма, который он видел в мире Кати. Перед глазами пронеслось лицо Ираклия — трусливое и жадное. Он вспомнил сцену, где Патриарх в час нужды уговаривал Балиана бросить город, оставить тысячи бедных душ на растерзание, лишь бы спасти собственную шкуру. — Вы нашли золото? — негромко спросил Король. — Да, — Тиберий кивнул, и его лицо исказилось от отвращения. — В подвалах патриархии, за потайной стеной. Тринадцать тяжёлых сундуков. Пока город задыхается от жажды, а воинам не на что купить коней, Ираклий чах над этим золотом. Он скрывал десятину и пожертвования, предназначенные для защиты стен. Людям нужна еда и вода, а он копил слитки. Балдуин сжал письмо в руке так сильно, что пергамент жалобно хрустнул. В его голове сложилась чёткая картина: Патриарх, готовый предать народ ради богатства, и Магистр, готовый предать Короля ради власти. — Письмо припрячь, Тиберий, — произнёс Балдуин, бросая смятый свиток обратно на стол. — Если я предъявлю его сейчас — тамплиеры поднимут мятеж, защищая честь своего лидера. А нам нужны их мечи. Мы ударим по ним иначе. Король поднялся, его белые одежды качнулись, как саван.  — Ираклий публично «пожертвует» всё своё золото на нужды армии. Я не оставлю ему выбора. А Магистру я дам шанс выбрать сторону...  Балдуин подошёл к окну и посмотрел на засыпающий Иерусалим, огни которого мерцали, точно искры в остывающей золе. Он знал, что время слов прошло. — Я напишу Салах-ад-Дину, — тихо добавил он. — Если мои собственные советники готовят мне могилу, я буду договариваться с тем, кто хотя бы умеет держать слово. Патриарх Ираклий первым нарушил тишину. Его голос, обычно масляный, обволакивающий и уверенный, теперь сорвался на визг, полный фальшивого негодования. От резкого движения его ризы взметнулись, подняв в воздух облако удушливого ладана. — Ложь! Гнусная клевета! — вопил он, и капли пота градом катились по его покрасневшему лицу. — Мой Король, эти снадобья окончательно затуманили твой разум! Как ты смеешь обвинять служителя Господа в воровстве? Где доказательства? Где хоть одно подтверждение этим безумным словам?! Ги де Лузиньян, видя, как его союзники оправились от шока, снова ухмыльнулся. В воздухе отчетливо запахло его перегаром, смешанным с торжеством. Он подбодрил Ираклия коротким кивком, и в зале вновь нарастал ропот. Лорды, замершие в нерешительности, начали перешёптываться, требуя ясности. Сталь тамплиеров зазвенела о кольчуги — они ждали повода. Балдуин не шелохнулся. Он лишь слегка повернул голову к Тиберию и едва заметно кивнул. Серебро его маски холодно блеснуло, отражая факелы. — Доказательства... — эхом отозвался король, и в голосе прозвучала горькая, почти пугающая ирония. — Вы просите их в доме Божьем, забывая, что Бог видит всё. Но раз вам мало Его взора, взгляните своим. Тиберий молча шагнул к массивным дверям в конце зала. Скрежет металла о камень заставил многих вздрогнуть. Маршал с грохотом распахнул обе створки. В проёме показались рыцари короля. Тяжело дыша, они с трудом вкатили на середину зала массивные дубовые сундуки, окованные потемневшим железом. Под их весом древние плиты пола жалобно скрипнули. При виде их Ираклий вдруг осёкся на полуслове. Его челюсть бессильно отвисла, а лицо из пунцового стало землисто-серым. Рыцари сбросили крышки. Глухой удар дерева о дерево прозвучал в мёртвой тишине как выстрел. Внутри, тускло и зловеще мерцая в свете факелов, плотными рядами лежали золотые слитки и чеканные монеты. На боковых стенках сундуков в неверном свете отчётливо виднелся выжженный символ — личный герб Патриарха и печать Иерусалимской Церкви. Запах старого металла и подвальной сырости мгновенно заполнил пространство, перебивая аромат мирры. — Это золото было изъято сегодня ночью из тайника под северной стеной, — прогремел голос Тиберия, перекрывая внезапно наступившую, вакуумную тишину. — Там, где, по словам святого отца, хранились лишь старые свитки и мощи святых. Балдуин медленно перевёл взгляд на Ираклия, который теперь стал цвета мокрого мела. — Это золото должно было кормить бедных и укреплять стены города, — тихо произнёс король, и каждое его слово падало в тишину, как удар молота. — Но оно ждало часа, когда ты, Ираклий, сможешь купить себе новую жизнь после того, как предашь старую. В огромном зале Совета повисла тишина. Сияние вскрытого золота казалось грязным и порочным. Патриарх дрожал так, что его перстни стучали по посоху. Ги де Лузиньян яростно сжимал кулаки, понимая, что почва уходит из-под ног, но тут вперёд выступил Жерар де Ридфор. Магистр тамплиеров сделал шаг, и звон его шпор прозвучал как вызов. Он не собирался сдаваться. Его лицо было жёстким, как доспех. — Ваше Величество! — голос Жерара разнесся под сводами, резкий и властный. — Вы обвиняете Патриарха и знатного Лорда, но забываете, что Орден Храма — это меч Церкви, а не ваш личный инструмент. Мы не признаем этот суд. Если вы посягнете на свободу Ги или святого отца, мои рыцари сочтут это объявлением войны самому Риму! За спиной Магистра послышался синхронный ропот — десятки тамплиеров в белых плащах одновременно положили ладони на эфесы мечей. Тиберий напрягся, его гвардия сделала шаг вперёд. Воздух в зале наэлектризовался так, что, казалось, пахнет озоном перед бурей. Иерусалим стоял в одном вздохе от резни. Балдуин медленно, почти лениво, поднял правую руку в перчатке. Он не изменил позы, не повысил голоса, но Магистр внезапно замолчал, словно захлебнувшись словами, наткнувшись на неподвижный, всезнающий взгляд серебряной маски. Король медленно извлёк из складок своего сюрко небольшой, пожелтевший листок пергамента. Он не стал его зачитывать, а просто держал за край, позволяя Жерару увидеть характерную восковую печать, которую тот наложил в строжайшей тайне всего несколько ночей назад. «Ты писал в Рим, что я безумен, Жерар? Ты умолял Папу признать мой трон вакантным, чтобы возложить на себя мантию регента?» Магистр побледнел так сильно, что его лицо сравнялось цветом с белым плащом тамплиера. Он открыл рот, но не смог вытолкнуть ни звука. «Один мой жест — и этот свиток будет зачитан перед всем твоим капитулом. Твои рыцари узнают, что их Магистр — обычный вор, пытавшийся украсть корону у помазанника Божьего. Ты не просто умрёшь, Жерар. Ты будешь извергнут из Ордена с позором, и само имя твоё вычеркнут из летописей». Балдуин чуть склонил голову набок, выжидая. Это была игра нервов. Король давал Магистру секунду на то, чтобы заглянуть в бездну собственного падения. Секунда растянулась в вечность. Взгляд Жерара де Ридфора метался между пергаментом и рядами своих рыцарей. Он понял: если он сейчас обнажит меч, Король уничтожит его честь прежде, чем Тиберий уничтожит его тело. Пальцы Жерара, судорожно сжимавшие рукоять, медленно расслабились. Он сделал шаг назад, буквально растворяясь в тени. — Разумеется... — выдавил он сквозь зубы, и его голос теперь звучал глухо, как из колодца. — Если закон нарушен... Орден не станет покрывать преступников. Мы служим Богу и Его справедливому суду. Ги де Лузиньян резко повернул голову к Магистру, его глаза расширились от дикого, животного неверия.  — Жерар? Ты предаешь меня? Но Магистр даже не взглянул на него. Он стоял, опустив голову, раздавленный знанием того, что отныне его воля принадлежит Королю. Запах его поражения был сильнее аромата ладана. Балдуин медленно убрал письмо обратно. Гроза миновала, оставив после себя лишь запах озона и страха. — Благодарю за мудрость, Магистр, — спокойно произнес Балдуин. Король перевёл взор на Патриарха Ираклия. Тот всё ещё смотрел на вскрытые сундуки, словно надеясь, что золото — лишь морок, который исчезнет в лучах солнца. — Святой отец... — в устах короля это слово прозвучало как горькая насмешка. — Твоё золото останется в казне города. На него будут куплены хлеб и сталь, которые ты украл у народа. Ты лишаешься права голоса в Совете и права распоряжаться имуществом церкви. Живи в своём дворце, молись о прощении, если ещё помнишь слова молитв, но знай: отныне ты лишь тень, и каждый твой шаг будет под надзором моих людей. Ираклий не пал ниц в покаянии. Его страх мгновенно перерос в ядовитую озлобленность. Он вцепился в свой золотой крест, брызжа слюной, и его голос сорвался на визг:  — Ты... ты чудовище, Балдуин! Ты нарушил божественный порядок! Ты вскрыл стены церкви — это святотатство! Проклятие падет на этот город, и ты будешь первым, кто сгорит в аду! Ираклий рухнул на скамью, раздавленный позором, но его глаза продолжали гореть ненавистью. Он понял, что его жизнь спасена лишь саном, но его власть мертва. Наконец, Балдуин посмотрел на Ги де Лузиньяна. В зале стало так тихо, что было слышно, как капля пота падает с подбородка Ги на его начищенный доспех. — Ги. Ты — самое глубокое разочарование моей сестры и самая большая угроза королевству. Ты обвинял меня в безумии, но безумен тот, кто решил, что может попирать честь дома королей. Балдуин сделал паузу, и Сибилла подалась вперёд, задержав дыхание. Король обернулся к сестре. Принцесса смотрела на брата с нескрываемым шоком, в её глазах читалась смесь надежды и первобытного страха перед тем, что он мог сказать. — Чтобы твоя тень не очернила имя моей сестры и репутацию наследника, — провозгласил Балдуин, и его голос ударил под своды, как колокол. — Я, властью, данной мне Богом и Короной, перед лицом свидетелей, объявляю ваш брак с Сибиллой Анжуйской, принцессой Иерусалимской, аннулированным. Зал взорвался криками. Ги дёрнулся вперёд, его лицо исказила гримаса животной ярости, но Балиан и Тиберий одновременно обнажили мечи. Сталь звякнула о сталь, преграждая ему путь. Ги рвался из рук подоспевшей стражи, его лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Это ложь! Сказки безумца! — кричал он, указывая трясущимся пальцем на трон. — Ты не имеешь права! Иерусалим не примет этого! Гул голосов нарастал, грозя превратиться в бунт. Ги, почуяв поддержку среди своих сторонников, обернулся к Сибилле, ища в её глазах хотя бы искру прежней привязанности:  — Сибилла! Скажи им! Ты моя жена! Сибилла медленно, с достоинством, которое подобало бы королеве, отвернула от него лицо. Это молчаливое отречение ударило Ги сильнее, чем клинок. Она посмотрела на свои руки — те самые руки, которые Ги сжимал до синяков, — и поняла, что они свободны. На её лице отразился почти религиозный трепет: она осознала, что её брат — не умирающий мученик, а истинный лев, который одним рыком разогнал гиен. Катя стояла в глубокой тени массивной базальтовой колонны, почти сливаясь с холодным камнем. Отсюда, из своего укрытия, она видела всё: и ярость, кипевшую в зале, и бледные, искажённые страхом лица Патриарха и Магистра, и застывшую, величественную фигуру Короля. Внутри неё всё дрожало, но не от страха, а от осознания грандиозности происходящего. История, которую она когда-то учила по пыльным учебникам, история, запечатлённая в кадрах кинолент, рассыпалась в прах прямо здесь, у неё на глазах. Из-за неё. Из-за тех крупиц знаний, которые она открыла Балдуину, он больше не был жертвой обстоятельств. Теперь он сам стал судьёй, беспощадно карающим тех, кто привык безнаказанно плести интриги за его спиной. Девушка видела, как он приставляет метафорический нож — а где-то и вполне реальное обвинение — к шеям тех, кто считал его умирающим призраком. Ещё недавно она ловила себя на мысли: как это отразится на будущем? Не исчезнет ли её собственный мир, её дом, её прошлая жизнь из-за того, что она так грубо вмешалась в ход времени? Но сейчас, в этом душном зале, ей было абсолютно всё равно. Будущее казалось призрачным маревом, а её прежний дом — далёким, полузабытым сном. Единственное, что имело значение — это человек в серебряной маске. Она жадно ловила каждый его вдох, следила за тем, как напрягаются его плечи под белым шёлком. Его здоровье, его жизнь, его способность стоять прямо и смотреть врагам в лицо — вот что стало её единственной истиной. Пусть история горит в огне, пусть целые империи стираются с карт. Катя прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся вдох. Если цена его триумфа и его жизни — переписанное будущее, она была готова снова провести этот ритуал, не раздумывая ни секунды. Король медленно вскинул руку в перчатке. Жест был коротким, но зал погрузился в мёртвую тишину. — В темницу его, — устало, но твёрдо произнёс Балдуин. — И всех последователей Ги де Лузиньяна. Уведите их всех. Рыцари короля набросились на Ги. Его повалили на плиты пола, срывая с плеч рыцарскую цепь, которая с жалобным звоном ударилась о камень. Бывший регент хрипло выкрикивал проклятия, обещая королю смерть, пока его волокли к выходу. Звук его голоса постепенно затихал в коридорах, оставляя в зале запах озона после грозы. Зал начал пустеть. Рыцари выходили молча, обсуждая увиденное вполголоса. Тамплиеры уходили строем, чеканя шаг, их белые плащи мелькали в дверях, как саваны. Сибилла, поддерживаемая Балианом, вышла одной из последних. Она на мгновение обернулась у самых дверей, бросив долгий, нечитаемый взгляд на брата, и исчезла в коридорах цитадели. Тиберий подошел к Балдуину, положил руку на его плечо — единственный, кому это было позволено.  — Мы сделали это, мой Король. Но Ги не забудет этого. В Кераке и Триполи у него остались верные люди.  — Пусть помнят, Тиберий, — глухо ответил Балдуин из-под маски. — Иди. Мне нужно время. Тиберий кивнул и вышел, прикрыв за собой огромные дубовые двери. В огромном зале воцарилась тишина, прерываемая лишь треском догорающих факелов и сквозняком, гуляющим между колоннами. Плечи Балдуина, которые он так гордо держал весь суд, внезапно опустились. Он опёрся на подлокотники трона, его дыхание стало свистящим и трудным. Маска казалась ему сейчас непосильно тяжёлой. Он сидел на вершине своего триумфа, в окружении открытых сундуков с золотом, совершенно одинокий в своем величии. Катя, всё еще стоявшая за колонной, видела, как он медленно закрыл глаза. Она чувствовала его усталость — ту запредельную цену, которую он заплатил за этот спектакль силы. Девушка знала, что сейчас, когда маски сорваны со всех врагов, осталась только его маска. Она сделала первый шаг из тени. Её обувь тихо цокнула по каменным плитам, эхо разнеслось по пустому залу. Балдуин медленно повернул голову в её сторону. — Ты всё видела? — спросил он.  Голос Балдуина, лишенный прежней стальной чеканки, надломился. В нем не было больше власти — только бесконечная, выжженная солнцем человеческая тоска. Этот звук плыл под сводами, затихая где-то в тенях под потолком. — Как вы на глазах, одним росчерком пера, переписываете историю? Видела, — тихо произнесла Катя.  Её голос, мягкий и живой, эхом отразился от высокого камня, вонзаясь в эту тишину. Балдуин не шелохнулся. Его пальцы, всё ещё мёртвой хваткой сжимавшие золочёные подлокотники трона, казались частью сложного орнамента, застывшим изваянием из кости и шёлка.  — Тогда ты видела достаточно, — глухо ответил он, и маска его в полумраке блеснула холодным, отстранённым светом. — Здесь больше не на что смотреть. Грязь выставлена напоказ, золото брошено в пыль... Тебе не место в этом склепе, который называют властью. Она начала медленно выходить из густой тени колонн, словно проявляясь из самой истории. Каждый её шаг по гулким плитам отдавался в сердце Балдуина ударом колокола. Он чувствовал её приближение кожей, как чувствуют приближение грозы. Видя его запредельную усталость — ту физическую немощь, что грызла тело, и ту страшную моральную пустоту, что осталась после суда, превратив его в пустую оболочку, — она подошла вплотную. Король, до этого сидевший с закрытыми глазами, медленно поднял на неё взгляд. Он следил за ней из-под маски, напряжённый и колючий, как раненый зверь, забившийся в угол золотой клетки. Катя, не дожидаясь приглашения, опустилась прямо у трона, к его ногам, на холодные каменные плиты, которые ещё хранили вибрацию недавнего хаоса. Балдуин молчал. У него просто не осталось сил на протест. Но внутри него всё кричало. Он помнил, как она отпрянула от него в покоях, и этот мимолётный ужас в её глазах был для него страшнее любого приговора. Девушка тоже молчала, собираясь с мыслями. В этом зале, где решались судьбы народов, сейчас решалась судьба двух потерянных во времени душ. Она смотрела на его руки. Они мелко, почти незаметно дрожали — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет после колоссального напряжения. Катя медленно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, протянула свою ладонь и накрыла его руку. Балдуин резко дёрнулся, его глаза под маской широко распахнулись, в них плеснул первобытный страх. Он хотел вырвать руку, спрятать её в складках шёлка, как позорную тайну, но Катя держала крепко. Её пальцы были тёплыми, живыми и невероятно настойчивыми. Не говоря ни слова, она начала осторожно оттягивать ткань его перчатки. Сначала освободила один палец, затем следующий. Балдуин замер, наблюдая за этим тихим святотатством с заворожённым ужасом. Ему казалось, что она снимает с него не ткань, а саму кожу, обнажая всё то, что он поклялся унести с собой в могилу. — Не смей... — прошептал он. Его голос сорвался, превратившись в надломленный хрип. Это был приказ короля, в котором мольбы было больше, чем власти. — Катя, не смей. Но она не остановилась. Перчатка соскользнула на пол, бесформенным пятном оставшись лежать на холодном мраморе. Перед ней открылась его истинная рука — бледная, почти прозрачная плоть, испещрённая шрамами и следами безжалостного недуга. В холодном свете зала была видна каждая вена, каждая тонкая капиллярная сетка, как карта потерянного королевства. Для любого человека того времени эта рука была клеймом смерти, предвестником проклятия. Слова были не нужны. Она придвинулась ещё ближе, почти касаясь его коленей своим дыханием. Балдуин инстинктивно напрягся, готовый исчезнуть, закричать, чтобы она не смела видеть его таким... Но Катя держала его ладонь мёртвой хваткой, впиваясь пальцами. И тогда она приложила свои горячие, живые губы к его холодной, измученной коже. Рука Балдуина пахла старой бумагой, чернилами и лёгким, едва уловимым ароматом горьких лекарственных трав — запах человека, который живет умом, когда тело отказывает. От этого прикосновения — тёплого, влажного и абсолютно добровольного — по телу короля прошла электрическая судорога. Это не был поцелуй подданной или лекаря. Это был поцелуй женщины, которая принимала его целиком — с его болезнью, его пугающей властью и его предрешенной обречённостью. Правитель судорожно выдохнул. Этот звук, вырвавшийся из-под маски, был похож на первый вздох утопающего, который наконец-то обрёл берег. Его пальцы, до этого безжизненные, вдруг слабо, но ощутимо дрогнули, пытаясь в ответ поймать контур её щеки. Катя медленно отстранилась. На бледной коже проступили красноватые пятна — следы её отчаянной хватки. Она сжимала его ладонь так яростно, боясь, что он сбежит обратно в свой кокон одиночества, что наверняка оставила на этой хрупкой плоти синяки. Балдуин молчал, и воздух в зале, казалось, превратился в густой янтарь. Он медленно поднял ту самую руку, которую она только что целовала, и двумя пальцами — указательным и средним — коснулся её подбородка. Его жест был властным, истинно королевским, не терпящим возражений — он заставил её поднять лицо, чтобы видеть глаза. Катя, сидя у его ног, смотрела снизу вверх, прямо в прорези серебра. Это было положение абсолютного подчинения, но в нём не было унижения — только добровольное сожжение своего «я» в его огне. — Тот, кто ищет исцеления в пламени, не должен жаловаться на ожоги, — его голос прозвучал тише шёпота, вибрируя от сдерживаемой бури. — Ты пришла спасти короля, но, кажется, решила сжечь дотла того, кто скрывается под этой короной. Он смотрел в её глаза так пристально, словно пытался выжечь в памяти этот миг, сделать его вечным. В голове Кати вспыхивали и гасли остатки профессиональной этики двадцать первого века. Она знала, что переходит черту, за которой находится бездна. Но здесь, под этим ледяным и в то же время обжигающим взглядом, все правила её мира рассыпались в прах. Девушка видела в нём не историческую фигуру, а мужчину, чьё одиночество было так велико, что оно могло поглотить целые города. И она, вопреки здравому смыслу, хотела стать единственным человеком, для которого эта серебряная маска станет прозрачной. — Я не боюсь огня, — выдохнула она, подаваясь навстречу его пальцам. — Если цена за ваше исцеление — моя душа, я заплачу её, не задумываясь о сдаче. Его пальцы дрогнули. Он медленно провел ими по её нижней губе, словно проверяя на вкус её решимость, словно пытаясь понять — не сон ли это, порождённый воображением. — Ты безумна, — заключил он, в этих словах было больше восхищения, чем осуждения. — Но, возможно, только безумие способно выжить в Иерусалиме.  — Вам нужен отдых, Ваше Величество , — тихо сказала девушка. — Тело на пределе. Король лишь горько ухмыльнулся, и этот звук под маской был сухим, как шелест пергамента.  — Отдых? — он перевёл взгляд на сундуки и высокие своды. — В этом городе отдых — это роскошь, которую я смогу позволить себе только в объятиях смерти. А пока я дышу, я — раб этого трона.

***

Коридоры, ведущие к королевским купальням, обычно тонули в строгом молчании, но сегодня, после изматывающего дня суда, дисциплина дала трещину. Гвардейцы, охранявшие дальний пост, сбились в кучу у окна, обсуждая дерзость Ги де Лузиньяна и обмениваясь грубыми шутками. Звон их доспехов и приглушённый смех создавали своего рода звуковую завесу. Катя проскользнула мимо них тенью. Она не бежала, не пряталась — она просто шла с той спокойной уверенностью, которая часто делает человека невидимым для тех, кто ищет лишь явную угрозу. Стража, увлечённая спором, даже не повернула головы, когда её лёгкая фигура мелькнула в пролёте арки. Помещение купальни было истинным произведением искусства, сохранившимся со времён византийских мастеров. Стены и сводчатый потолок, полностью отделанные мерцающей мозаикой, казались живыми в неверном свете факелов. Тысячи крошечных кубиков смальты — золотой, лазурной и терракотовой — складывались в бесконечные узоры: переплетающиеся виноградные лозы и павлины с раскрытыми хвостами вибрировали под тонким слоем конденсата. Тяжёлые капли воды, скапливаясь на сводах, медленно срывались вниз, разбиваясь о мрамор с глухим эхом, а стены буквально «плакали»: блестящие струйки скользили по византийским ликам, оставляя за собой влажные дорожки. В этой густой тишине время, казалось, замедляло свой бег. Огромный бассейн, выложенный бирюзовой мозаикой, отражал дрожащие огни, превращая поверхность воды в зеркало иного мира. Слуги уже ушли, оставив после себя лишь облака пара, пахнущего кедром и нагретым камнем. Влажный воздух был настолько вязким, что превращал пространство в полупрозрачное марево; он поднимался от тёплой воды медленно, слоями, обволакивая колонны и собираясь под куполом в мягкую дымку. Из-за этого марева купальня казалась не просто замкнутой, а полностью оторванной от остального дворца, будто здесь царило иное, более тяжёлое и сокровенное измерение. Свет, падающий сверху, рассеивался в этом пару, становился тусклым и тёплым, и всё вокруг приобретало приглушённые, почти нереальные очертания. Балдуин находился в самой гуще этого пара. Он опустился в купель так, что тёплая поверхность доходила до груди, и замер, раскинув руки вдоль каменных краёв. Его плечи выглядели расслабленными, но в этой неподвижности чувствовалось колоссальное внутреннее усилие — привычка к самоконтролю, который он не позволял себе отпускать даже в полном одиночестве. На нём не было маски. Лицо, лишённое серебряной брони, казалось непривычно открытым, почти беззащитным в своей наготе. Светлые пряди влажных волос прилипали к шее и вискам, а стекающие по линии скул капли медленно растворялись в воде бассейна. Его взгляд был направлен куда-то вперёд, в пустоту, но в нём не было фокуса — лишь застывшее состояние человека, оставшегося наедине с собственными мыслями и не желающего, чтобы этот призрачный покой был кем-то нарушен. Когда дверь открылась, звук был почти незаметным, но Балдуин всё равно уловил его. Он не привык, чтобы его видели таким — без маски, без бинтов, без завесы величия. Катя вошла тихо, неся в руках пучки свежих трав. Терпкий аромат ромашки и календулы мгновенно начал распространяться по помещению, мягко вплетаясь в тёплый и влажный воздух купальни. Девушка чувствовала, что в это пространство нельзя вторгаться резко, нарушая его хрупкое безмолвие. — Как ты вошла? — в его голосе прозвучал холодный металл. — Где стража? — Ваша стража слишком увлечена послевкусием суда, — негромко ответила Катя.  Балдуин сжал пальцами край мраморной купели. Мысль о том, что его безопасность висит на волоске из-за праздных разговоров солдат, вызвала в нём вспышку гнева, но вид девушки, так спокойно нарушающей его границы, тут же притушил это пламя, сменив его на глухое беспокойство. — Тебе не положено быть здесь, — произнёс он. Его голос, лишённый металлического эха маски, прозвучал хрипло и непривычно мягко, но в нём всё ещё жила сталь приказа. — Выйди. Для своего же блага. Она двигалась медленно, игнорируя его слова так же естественно, как игнорировала страх перед его болезнью. Подойдя к самому краю купели, Катя на мгновение замерла. Её взгляд скользнул по фигуре короля, но в этом не было ни смущения, ни неловкости — только  внимательность человека, который его лечил, смешанная с чем-то более тихим и глубоким, что она сама пока не решалась осмыслить. — Ты ослушиваешься моего приказа уже второй раз, — негромко заметил он.  Взгляд правителя, сначала гневный, постепенно подёрнулся дымкой странной покорности. Опустившись на колени у кромки воды, девушка протянула руку и аккуратно бросила травы в бассейн. Лёгкие лепестки коснулись поверхности и разошлись робкими кругами. Они медленно поплыли к королю, задерживаясь у его груди, там где вода омывала кожу. Травы колыхались в такт его глубокому дыханию, на мгновение прилипая к телу, прежде чем их уносило едва уловимым движением бирюзовой глади. Взор монарха оставался рассеянным, словно он всё ещё пребывал в плену своих раздумий. Балдуин не стал поворачивать голову сразу, лишь слегка изменил направление взгляда, а затем всё его тело почти незаметно подалось в её сторону. Это было движение человека, который не желал обнаруживать свой интерес явно, но уже не мог оставаться полностью отстранённым. Катя сложила руки на коленях, заворожённо наблюдая, как золотистые травы медленно кружатся в бирюзовой воде. Её дыхание оставалось ровным, но внутри нарастало напряжение — не страх перед монархом, а необходимость подобрать именно те слова, которые прозвучат максимально точно. Тишину вокруг них теперь нарушал лишь мерный, гипнотический ритм падающих с купола капель: кап... кап... Травница медленно протянула руку и коснулась поверхности воды, кончиками пальцев проверяя её температуру. — Горячая, — негромко заметила она, и по её лицу скользнула тень беспокойства. Вода была почти обжигающей. Девушка видела, как по коже Балдуина, там, где она соприкасалась с водой, поползла лёгкая краснота. Он сидел неподвижно, и хотя его нервные окончания, пробуждённые лекарствами, уже подавали сигналы о жаре, он словно намеренно игнорировал их. Он был настолько глубоко погружён в себя, в тот тёмный омут мыслей, что остался после суда, что физическая реальность казалась ему чем-то вторичным, едва заслуживающим внимания. Катя перевела взгляд на его лицо, пытаясь сквозь вязкое, плывущее марево тумана рассмотреть его черты. В этой влажной дымке его облик казался зыбким, почти нереальным. Она всматривалась в него, ловя каждое движение теней на его коже, стараясь за этим туманом разглядеть не символ власти, а живого человека, который прямо сейчас боролся с собственной усталостью. Балдуин почувствовал этот взгляд — пытливый, лишённый страха или жалости. Он медленно, словно преодолевая сопротивление самой плотности воздуха, повернул лицо к ней. — Я чувствую жар, — произнёс он, и его голос, лишённый привычного звона серебряной маски, прозвучал мягко, с затаённой хрипотцой. — Но после того, что произошло в зале... этот огонь кажется мне почти целебным. Словно он может выжечь ту грязь, которую мне пришлось коснуться сегодня. Он чуть шевельнул ногой, и вода плеснула о мраморный край, разбивая тишину. — Примерно через сто лет один человек по имени Данте, напишет поэму — негромко начала Катя, глядя на то, как по стыку двух лазурных плиток медленно сползает крупная капля воды. Вода замерла на мгновение, прежде чем сорваться вниз.  — Он опишет ад как воронку, уходящую вглубь земли. Девять кругов. Балдуин чуть подался вперёд, и вода колыхнулась у его тела, расходясь тяжёлыми кругами. Катя мельком взглянула на его лицо. Сквозь влажное марево она видела, как на скулах проступает нездоровый румянец — обжигающий пар и горячая вода были опасны, они могли резко поднять артериальное давление или спровоцировать обморок. Она знала, что должна следить за каждым его вдохом, прежде чем продолжать рассказ. — Первый круг — лимб, — продолжила она, когда король утвердительно качнул головой. — Там заключены некрещёные младенцы и добродетельные не христиане. Они не знают мук, но вечно томятся «безнадежной надеждой» увидеть Бога, испытывая тихую печаль. — Тихая печаль... — эхом отозвался Балдуин. Его голос под сводами купальни прозвучал задумчиво. — Наказание без вины. Справедливо ли это? Она не ответила, её взгляд переместился на поверхность воды, где плавали лепестки трав. — На втором кругу души блудников и сладострастников. Их души кружатся и бьются о скалы в яростном чёрном вихре — символ того, как при жизни ими управляли бури страстей. Балдуин невольно взглянул на свои руки. Вихрь страстей был ему неизвестен, но он понимал разрушительную силу чувств. Девушка снова посмотрела на него: дыхание короля было ровным, хотя пар становился всё гуще. — Третий круг для обжор, — Катя слегка коснулась пальцами воды, разрушая отражение масляных ламп. — Тех, кто не мог остановиться, набивая свой живот. Они гниют в липкой грязи под нескончаемым ледяным дождём и градом, а трёхглавый пёс Цербер постоянно лает и терзает их когтями. — Жалкая участь для тех, кто жил ради плоти, — холодно заметил Король. — Но есть грехи пострашнее голода. — Вы правы. Души людей на четвёртом кругу — это жадные и скупые. Те, кто бездумно тратил и копил. Сюда бы отлично подошёл Патриарх Ираклий, — Катя на мгновение улыбнулась одними уголками губ. — В наказание они толкают грудью огромные камни навстречу друг другу, а когда сталкиваются — ругаются, расходятся и начинают заново. Балдуин издал короткий смешок, похожий на сухой хруст.  — Представить Ираклия, толкающего камни... Это почти заставляет меня поверить в правосудие твоего поэта. Катя перевела взгляд на стену, где пар оседал на золотой смальте.  — На пятом кругу томятся гневные и унылые. Первые яростно дерутся друг с другом в грязных водах болота Стикс, кусая и терзая соседа, а вторые — те, кто вечно ныл и не радовался жизни — задыхаются в тине на самом дне, пуская пузыри. Король замер. Уныние считалось смертным грехом, и он, как никто другой, знал, как трудно не поддаться ему, когда тело предает тебя. — Шестой круг — это город Дит, — голос Кати стал серьезнее. — Там за высокими стенами лежат еретики и лжеучителя. В наказание они заживо замурованы в раскалённых докрасна каменных гробах; крышки их могил открыты, и оттуда доносятся стоны от нестерпимого жара. Балдуин невольно коснулся лица. Жар костров и раскалённого металла маски был ему знаком слишком хорошо. Голос девушки звучал ровно и вкрадчиво. Она описывала седьмой круг, разделённый на три предела: реку из кипящей крови для тиранов, колючие заросли, в которые превратились самоубийцы, и раскалённую пустыню, где на грешников вечно падает огненный дождь. Балдуин слушал неподвижно, не перебивая ни единым словом. Она внимательно следила за ним, отмечая малейшие перемены: как замирает его дыхание при упоминании боли и как тени от пара ложатся на его лицо. Когда она перешла к восьмому кругу — десяти рвам для обманщиков и воров, где грешников кусают змеи и варят в смоле, — король лишь сильнее сжал пальцами край мрамора. Травница говорила о тех, кто использовал разум для лжи, и видела, как Балдуин ловит каждое слово, словно эти далёкие видения будущего поэта были ему понятнее и ближе, чем весь его сегодняшний день. — И в самом финале, — Катя невольно поёжилась, хотя в купальне было жарко. — Девятый круг. Самый центр. Там караются предатели. В отличие от других кругов, здесь царит вечный холод. Она замолчала, пытаясь сквозь туман рассмотреть его глаза. Температура в помещении была критической, но король казался заворожённым.  — Грешники по шею вмёрзли в ледяное озеро Коцит, их слезы замерзают в глазах, а в центре сам Люцифер терзает зубами Иуду, Брута и Кассия — тех, кто предал своих благодетелей. Там мог бы остаться Ги де Лузиньян. Вечный лёд для того, чьё сердце никогда не знало верности. Балдуин молчал, слушая, как капли воды разбиваются о мрамор. Катя не сводила с него глаз, готовая в любой момент позвать на помощь, если жар окажется сильнее его воли. — Холод, — наконец произнес он. — Странно. Я всегда думал, что ад — это пламя. Но лёд... лёд кажется более честным наказанием для тех, кто лишён любви и чести. Балдуин оставался в объятиях воды, пар окутывал его голову призрачным нимбом. Он долго молчал, переваривая услышанное, а затем негромко спросил: — А куда, по мнению этого поэта, попадёт моя душа? Неужели для тех, кто провел жизнь в седле, проливая кровь, — пусть и за веру, — нет иного места, кроме кипящей реки или холодного озера? Катя подняла на него взгляд. В её глазах не было сомнения. Она вспомнила вторую часть поэмы, которую читала когда-то в уютном кресле, так далеко от этого мира. — Для тех, кто сражался за истину, у Данте есть рай. Он состоит из сфер, и они подобны планетам, что вращаются вокруг Бога. Она провела пальцем невидимую дугу в воздухе, словно рисуя орбиту небесного тела. — Пятая сфера — небо Марса. Там обитают души воителей за веру. В моём мире Марс называют красной планетой, планетой войн, но у Данте это место ослепительного света. Души рыцарей там не имеют плоти — они сами стали чистым сиянием. Балдуин замер, вслушиваясь в её слова так, словно от них зависела его способность дышать. Идея о том, что его измученное, распадающееся тело, которое он привык скрывать под слоями шёлка и металла, может превратиться в чистый, незапятнанный свет, отозвалась в нём глубокой дрожью. — Сияние? — переспросил он. — Значит, там нет боли? — Там нет ни боли, ни тлена, — Катя качнула головой. — Все эти души движутся в едином ритме, образуя собой гигантский пылающий крест. Они поют хором, который звучит как победный марш, но в этой песне только любовь и покой. Поэт видел там великих воинов прошлого. И я уверена... — она сделала паузу, глядя прямо в глаза. — ...что он отвёл бы Королю Иерусалима самое почётное место в этом кресте. На самой перекладине, где свет ярче всего. Король медленно выдохнул. Словно само пространство вокруг него стало легче. — Небо Марса... — повторил он, пробуя слова на вкус. — Значит, вместо песка, гноя и масок — песня и свет. Он посмотрел на свои руки, которые были уже скрытые под водой, а затем на Катю, сидевшую на краю бассейна. В этот момент между ними возникло нечто большее, чем доверие. Это было разделенное на двоих бессмертие, обещание мира, где болезнь не имеет власти. — Ты принесла мне весть о рае в месте, которое я привык считать преддверием ада, — тихо произнёс он. — Спасибо. Балдуин медленно протянул к ней руку. Его пальцы, влажные и тёплые, коснулись её плеча — мимолётно, едва ощутимо через ткань платья, но в этом жесте было признание того, что она стала его проводником. Теперь она была для него не просто травницей, а той самой искрой света, которая вывела его из ледяного одиночества девятого круга. Катя медленно поднялась с колен. Влажный воздух купальни сделал её одежду тяжёлой, а пряди волос прилипли к вискам. — Вам пора выходить из этого жара, — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя в его уставшие глаза. — Вашему телу нужен отдых, а не изнурение. А мне пора возвращаться в госпиталь. Балдуин едва заметно кивнул. В этом жесте не было высокомерия, лишь тихая, почти смиренная покорность лечителю. — Иди, — прошептал он, и в этом кратком слове слышалось позволение, которое он давал самому себе. — Я покину воду, когда догорит эта свеча. Девушка бесшумно отворила дверь. Оказавшись в коридоре, она увидела ту же картину: стражники всё так же стояли у окна, активно обсуждая детали суда и споря, кто из лордов был более убедителен. Она сделала несколько шагов прочь, но внезапно остановилась. Гнев за безопасность Балдуина вспыхнул в ней сильнее, чем страх перед вооружёнными мужчинами. Развернувшись, Катя вернулась и встала прямо за спинами рыцарей. Они продолжали смеяться, не замечая её присутствия, пока она не произнесла: — Разве вы не должны охранять покой короля? Мужчины резко развернулись, хватаясь за древки алебард. Их взгляды, полные недоумения и раздражения, скрестились на хрупкой фигуре девушки. — Ты? Что ты здесь делаешь? — грубо спросил один из них, нахмурившись. — Как ты вообще прошла? Пошла вон, пока мы не бросили тебя в яму. — Вы так увлечены сплетнями, что не заметили бы и Салах-ад-Дина с его армией в этих дверях, — Катя скрестила руки на груди, не отступая ни на шаг. — Если жизнь короля стоит для вас меньше, чем обсуждение Лорда Ги, то, возможно, вам стоит сменить плащи на женские юбки. Рыцарь побагровел и уже открыл рот, чтобы ответить на дерзость, но внезапно замолк, глядя куда-то ей за плечо. Лица стражников мгновенно вытянулись, а спины выпрямились. — Продолжайте, господа, — раздался за спиной Кати сухой, как треск сучьев, голос Тиберия. — Мне тоже очень интересно послушать, почему вход в королевские покои превратился в рыночную площадь. Катя медленно обернулась и склонилась в глубоком поклоне. Лорд-маршал стоял, заложив руки за спину, и его взгляд обещал стражникам очень долгую и неприятную ночь на конюшне. Тиберий мельком посмотрел на Катю, заметив в её руках мешок с остатками трав. В его глазах не было гнева на неё — только холодное понимание того, откуда она вышла. — Лорд-маршал, — коротко произнесла Катя, ещё раз поклонилась и быстрым шагом направилась к выходу из цитадели. Тиберий проводил её взглядом, а затем снова перевёл взор на дрожащую стражу.

***

Когда Катя, всё ещё ощущая на коже влажное тепло купален и шёпот королевских тайн, переступила порог госпиталя, её встретил не покой, а привычный гул человеческого страдания. В коридорах, залитых косыми лучами предвечернего солнца, пахло пылью и сушёными травами. Беатрис возникла из тени сводчатого пролёта, словно ждала её. Она поправила свой серый плат и окинула Катю проницательным взглядом. — Вовремя. Солнце уже клонится к закату, а у нас ещё работа не начата, — Беатрис кивнула в сторону дубовой двери. — Раз уж ты теперь официально травница при Его Величестве, пора тебе узнать секреты, которые не доверяют заезжим аптекарям. Идём. Под доспехами короля его кожа плачет, и только мы знаем, как унять этот плач. Они вышли через боковую дверь во внутренний двор, а оттуда — в скрытый от посторонних глаз сад при госпитале. Это не был пышный королевский сад с павлинами; это было место силы, зажатое между крепостными стенами и древней кладкой самого храма. Сад встретил их оглушительным благоуханием. Здесь, в защищённом от ветров пустыни месте, воздух был плотным и сладким. Солнце золотило верхушки кипарисов, а в низинах грядок уже ложились мягкие сиреневые тени. Катя увидела невероятное разнообразие растений, многие из которых казались ей инопланетными. — Под маской и сталью тело горит, — негромко поясняла Беатрис, ведя её между ровными грядками, обложенными речными камнями. — Ему нужна не просто мазь, а барьер между плотью и миром. Монахиня остановилась у куста с серебристо-серыми листьями, которые в закатном свете отливали благородным металлом.  — Это Иерусалимский шалфей, — она осторожно сорвала лист. — Его ворсинки удерживают влагу даже в самый лютый зной. Мы растираем его с козьим жиром, чтобы кожа не трескалась под жёсткой подкладкой кольчуги. Она сделала ещё шаг к растению с мелкими, ярко-жёлтыми цветами, которые светились в сумерках, как крошечные искры.  — А это Бессмертник горный. В Европе он другой, здесь же он впитывает саму соль этой священной земли. Его масло затягивает раны, которые не хотят заживать. Но главный наш секрет — вот он. Беатрис указала на невзрачный, приземистый цветок с глубокими лиловыми прожилками на лепестках.  — Сирийский иссоп. Его называют святой травой. Если добавить его в мазь, он унимает жар, который идёт изнутри. Но будь осторожна: его нужно собирать именно сейчас, когда вечерняя прохлада касается лепестков, иначе он теряет свою силу и становится горьким, как яд. Катя опустилась на колени рядом с Беатрис. Под их пальцами хрустели стебли, и в воздухе поплыл густой, терпкий дух. Они собирали розу Иерихона, чьи сухие лепестки возвращали к жизни обожжённую кожу, и Ливанский кедр — его смолу использовали как основу, чтобы мазь держалась на теле часами, не смываясь потом под палящим солнцем. — Смотри внимательно, — Беатрис начала растирать компоненты в каменной ступке прямо там, на скамье, пока небо над Иерусалимом окрашивалось в цвета индиго и золота. — Сначала смола, потом масло бессмертника, и в самом конце — иссоп. Мазь должна получиться густой, цвета предрассветного неба. Когда будешь наносить её на его плечи и спину, делай это плавно. Сталь — враг его кожи, а эта мазь — её единственный союзник. Катя слушала, впитывая каждое слово. Она смотрела на свои руки, перепачканные соком целебных трав, и понимала: в этом мире медицина была сродни молитве. Здесь не было стерильных лабораторий её века, но была вековая мудрость земли, которая сама давала лекарство от своих же проклятий. — Ты научишься, — Беатрис коснулась её руки. — У тебя чуткие пальцы.  Они провели в саду всё время до наступления сумерек, наполняя небольшие керамические баночки драгоценным составом. Ветер доносил со стен города запах пыли и близкой войны, но здесь, среди лилового иссопа и серебристого шалфея, царил хрупкий, пахнущий лесом покой. Когда работа была закончена и тени окончательно поглотили сад, Катя посмотрела на затихающий город. Вечер принёс прохладу, но в сердце её всё ещё горел тот огонь, что зажёгся в купальне.

***

Полночь опустилась на Иерусалим, принеся с собой долгожданную прохладу. В покоях короля было тихо, лишь догорающие свечи изредка потрескивали, нарушая безмолвие. Балдуин, облачённый в лёгкое  одеяние, стоял у открытого окна. Внизу, в глубоком колодце дворцового двора, раздавались странные звуки: ритмичный лязг металла, шарканье щёток и приглушённые проклятия. В свете факелов несколько рыцарей в одних рубахах, обливаясь потом, яростно оттирали каменные плиты и чистили амуницию, которую обычно доверяли оруженосцам. Дверь тихо скрипнула, и в покои вошёл Тиберий со стопкой донесений. — Сейчас не время для смотра и чистки доспехов. Кто-то провинился? — Спросил Балдуин, кивнув на окно.  Тиберий подошёл ближе, остановившись в паре шагов от короля. Он бросил короткий взгляд вниз, на измученных гвардейцев, и его губы тронула едва заметная, сухая усмешка. — Можно сказать и так, Государь, — невзначай отозвался маршал, перекладывая пергаменты. — Оказалось, что у некоторых моих людей слух хуже, чем у каменных статуй. Они так увлечены обсуждением политики, что перестали замечать, кто ходит по их коридорам. Балдуин медленно повернул голову. — Ты наказал их за невнимательность? — Я лишь завершил то, что начала ваша травница, — Тиберий поднял взгляд на Балдуина, и в его глазах промелькнуло лукавство. — Я давно не видел, чтобы мои ветераны так бледнели. Катя отчитала их у дверей купальни с такой яростью, будто она сама — Магистр ордена, а они — провинившиеся пажи. Она спросила их, почему они не охраняют ваш покой. Король замер. Он представил себе эту картину: хрупкая Катя, стоящая перед вооружёнными мужчинами и защищающая его имя. В груди разлилось странное, щемящее тепло, которое было сильнее любого лекарства. — Она сделала это? — тихо переспросил он. — Так точно. Сказала им, что если сплетни им дороже жизни Короля, то им пора сменить плащи на юбки, — Тиберий позволил себе негромкий смешок. — Признаться, я стоял за углом и не спешил выходить. Мне хотелось послушать, как долго она будет их распекать.  Король снова отвернулся к окну. Он смотрел на звёзды, но видел её глаза, тот самый озорной и дерзкий огонёк. — Она ослушалась моего приказа уйти немедленно, — произнёс он, и в его голосе не было и тени гнева. — А потом пошла воевать с моей стражей. — Похоже, она решила, что ваш покой — это её личная забота, — подытожил Тиберий, протягивая королю первый свиток. — И, честно говоря, я не уверен, кто из нас двоих охраняет вас лучше. Балдуин принял пергамент, но его мысли были далеко. Он понял, что эта женщина не просто лечит его раны — она выстраивает вокруг него крепость, которую не под силу разрушить ни Ги де Лузиньяну, ни времени.

***

В покоях принцессы царил полумрак, густой и тягучий, как патока. Лишь тяжёлые бронзовые подсвечники, застывшие на стенах, как стражи, извергали неровный свет. Свечи трещали, роняя слёзы воска на холодный камень. Под ногами расстилались драгоценные персидские ковры, чья шерсть была настолько густой и мягкой, что полностью заглушала шаги, лишая комнату звуков внешнего мира. В этом безмолвии особенно остро ощущался запах — дурманящий аромат восточных масел, амбры и мускуса, который смешивался с тонкой ноткой увядающих роз. На невысокой резной подставке стоял широкий медный таз, наполненный прохладной розовой водой. В её зеркальной глади отражалось пламя свечей, а на поверхности лениво плавали бледные лепестки, оставленные служанками. Рядом, на низком столике из сандалового дерева, стоял серебряный кувшин с вином и россыпь сладостей, к которым никто не прикоснулся. Воздух здесь казался застывшим, напоённым негой и скрытой тревогой. Сибилла стояла у окна, впившись пальцами в холодный подоконник. Город внизу дышал тысячами огней, но сегодня они казались ей чужими, словно Иерусалим стал незнакомцем. На ней всё ещё было то самое платье, в котором она сидела на суде — тяжёлое, расшитое золотом, — но венец был небрежно брошен на стол. Он лежал среди свитков, как забытая игрушка, символ того, что сегодня она впервые за долгие годы почувствовала себя просто женщиной, а не разменной монетой в большой игре. Дверь тихо, почти бесплотно отворилась. Вошёл Балиан. На нём был дорожный плащ, ещё хранивший запах пыли и ночного ветра, а на лице застыла та самая сдержанная, мужская решимость, которая действовала на людей сильнее любых приказов. — Принцесса, — негромко произнёс он. Его голос в этой тишине прозвучал как удар в колокол. Сибилла резко обернулась. Её глаза лихорадочно блестели в свете пламени, а на щеках горел нездоровый румянец.  — Ты слышал его, Балиан? Слышал каждое слово? — она выдохнула это почти в бреду. — Аннулирован... — она произнесла это слово медленно, словно пробовала на вкус редкое, запретное вино. — Я больше не принадлежу Ги. Я больше не обязана делить постель с убийцей и делить с ним воздух. Она начала мерить комнату шагами, и шорох её тяжёлых шёлковых юбок напоминал звук приближающегося пожара.  — Мой брат... я не узнала его сегодня. Это был не умирающий Балдуин. Это был лев, вышедший из пустыни. Он знал о золоте Ираклия, о письмах, о каждой грязной тайне... Откуда, Балиан? Откуда в его истерзанном теле взялась эта пугающая, древняя сила? Балиан молчал, его взгляд следовал за ней, как за мечущейся птицей.  — Возможно, он обрёл причину жить дальше, чем сегодняшний закат, — ответил он своим низким, бархатным голосом, в котором слышалось эхо далёких сражений. Сибилла резко остановилась в шаге от него и посмотрела прямо в глаза.  — Эта женщина. Между ними происходит что-то... безумное. Она дала ему эти тайные знания, она вернула ему голос. Но я боюсь за него. Король не может принадлежать чужестранке без прошлого. Народ не поймёт... Орден не простит ему этого тепла. Она подошла ещё ближе, и Балиан почувствовал, как участилось её дыхание. В воздухе поплыл густой аромат роз и мирры, исходящий от её кожи.  — Если он падёт из-за неё, что станет с моим сыном? Что станет с Иерусалимом? — прошептала она, и в её голосе прорезалось отчаяние. — Я боюсь, что, спасая свою душу рядом с ней, он сжигает наше общее будущее в этом пламени. Балиан видел, как дрожат её руки. Он знал Сибиллу — гордую, властную львицу, привыкшую прятать страх за холодным высокомерием. Но сейчас перед ним была женщина, чей мир только что рухнул, превратившись в груду обломков, на которых нужно было строить что-то новое. — Иерусалим стоит на вере и стали, Сибилла, — сказал Балиан, сокращая последнее расстояние между ними. — Но даже королям нужно во что-то верить, когда стены начинают крошиться. Если она — его единственная вера, пусть будет так. Сибилла подняла на него взгляд внезапно вспыхнувшей, острой, как клинок, нежности.  — А во что веришь ты, рыцарь Ибелин? — её голос сорвался на выдох. Балиан не ответил словами. Он шагнул вплотную, чувствуя жар её тела через слои дорогой ткани. Его рука, привыкшая к мечу, теперь бережно, почти благоговейно коснулась её щеки. Сибилла замерла, прильнув к его ладони. А затем, словно плотину прорвало, он обхватил её лицо и утянул в глубокий, требовательный поцелуй. Принцесса ответила мгновенно, с жадностью утопающего. Её пальцы впились в жёсткую ткань плаща, словно он был единственной опорой во всей вселенной. В этом поцелуе было всё: и горечь лет, проведённых с Ги, и ослепительное облегчение от сегодняшнего суда, и та самая запретная надежда, которую они оба так долго гнали от себя.

***

Утреннее солнце ещё не успело раскалить камни Иерусалимской цитадели, и в дворцовом саду царила приятная прохлада, пахнущая согретой хвоёй, жасмином и вездесущей пылью Иудейских гор. На тренировочной площадке, усыпанной мелким жёлтым песком, старый учитель стрельбы, чьи суставы скрипели при каждом движении, поправлял стойку юного принца Балдуина V. — Плечо ниже, Ваше Высочество. Локоть — как продолжение стрелы, — монотонно повторял старик, нависая над мальчиком. Раздался резкий свист, и стрела, жалобно звякнув о камень, улетела в кусты роз, вызвав всполох крыльев испуганных птиц. Где-то в глубине сада истошно закричал павлин, словно высмеивая неудачу наследника. Сибилла стояла чуть поодаль под тенью раскидистой оливы, сложив руки на груди. Тонкая ткань её платья едва колыхалась от лёгкого ветерка. Она не сводила глаз с сына, и в её неподвижном взгляде сквозила та самая болезненная смесь гордости и вечного, неусыпного страха, который преследует каждую мать в этом хрупком королевстве. После вчерашнего аннулирования брака она казалась ещё более бледной, но её осанка стала более величественной. В глубокой тени высокой колоннады, опершись о прохладный базальт, стояли Балдуин и Тиберий. Они наблюдали за мальчиком в молчании. Король стоял неподвижно, его белые одежды казались ослепительными на фоне тёмных арок. Маршал Тиберий усмехнулся, глядя, как принц в очередной раз промахнулся мимо соломенного щита. — Учиться трудно всем, — негромко заметил Тиберий, поглаживая потёртую, блестящую от пота рукоять меча. — Даже Король когда‑то начинал с того, чтобы просто удержать лук в руках. И продолжает учиться до последнего вздоха. Балдуин медленно, почти механически повернул голову к своему маршалу. В узких прорезях серебряной маски, куда не проникал солнечный свет, блеснул холодный огонёк иронии. — По-твоему, мой дорогой Тиберий, я всё ещё похож на подмастерье? — голос короля прозвучал сухо, с едва уловимой усмешкой, которая эхом отозвалась от каменного свода. — Или ты всерьёз полагаешь, что мне стоит встать в очередь за племянником и взять пару уроков у этого почтенного старца? Чтобы... лучше попадать в цель? Тиберий невозмутимо пожал плечами, его взгляд был прикован к тому, как мальчик упрямо тянет тетиву: — Я полагаю, Ваше Величество, что короли учатся до конца жизни. Просто со временем цели становятся... более подвижными. И куда более опасными, чем неподвижный щит на столбе. Я говорю о людях, Государь. По ним попасть сложнее всего. Балдуин издал короткий звук, похожий на тихий, сухой шелест — подобие смеха. — Отрадно знать, что мой маршал всё ещё печётся о моём образовании, — ответил он, снова переводя взгляд на залитое светом поле. — Но боюсь, Тиберий, что свои главные цели на эту седмицу я уже поразил. Осталось лишь выпустить стрелу, которая прекратит их трепыхания. В это время Сибилла, устав от затянувшейся нерешительности учителя и однообразных наставлений, подошла к принцу. Она решительно взяла его за руку, прерывая очередной замах. Её голос, чистый и звонкий, разрезал утреннюю тишину сада. Она обернулась к глубокой тени, где скрывались мужчины: — Хватит мучить ребёнка этой теорией, — твёрдо произнесла она, глядя прямо туда, где стоял Король. — Тиберий, я прошу вас... когда у вас будет время, займитесь его обучением лично. Мальчику нужен воин, а не философ. Книг в его жизни будет достаточно, а меч — это то, что сохранит ему голову. Тиберий почтительно склонил свою седую голову, и на его суровом лице промелькнула редкая, добрая улыбка:  — Для меня будет честью, принцесса. Мы начнём с того, как не уронить лук, если на тебя в пыли несётся сотня сарацин. Сибилла благодарно кивнула. Она ласково коснулась плеча сына и увела его в сторону прохладных внутренних покоев. Старый учитель, кланяясь на каждом шагу и путаясь в собственных одеждах, поспешил за ними, продолжая что-то бормотать под нос. Король проводил их взглядом. Площадка опустела, только павлины продолжали свои бесконечные прогулки по песку. — Он слаб, Тиберий, — тихо произнёс Балдуин, когда шаги сестры затихли. — Мой племянник слишком похож на Сибиллу. В его глазах нет той стали, которая нужна Иерусалиму. — Сталь закаляется в огне, — философски заметил маршал. — А огня в этом городе хватит на всех. Тиберий поклонился и медленно пошёл вслед за принцессой, его тяжёлые шаги постепенно затихали на гравийной дорожке, оставляя Балдуина одного в обманчивой тишине сада. Король остался стоять, неподвижный, как одно из мраморных изваяний, погружённый в свои мысли, которые сейчас были темнее теней под кипарисами. Он медленно подошёл к длинному столу, где только что проходил урок. Там в строгом порядке лежали луки: поменьше — для юного принца, и тяжёлые, из тёмного дерева — для опытных воинов. Балдуин смотрел на них, не пытаясь дотронуться, словно одно касание могло разрушить хрупкую иллюзию его присутствия в этом мире силы и стали. Внезапно к его ноге, мягко ступая по прогретым плитам, подошла пёстрая кошка. Она ни капли не смутилась его неподвижности и начала доверчиво тереться о край его одеяния, выгибая спину и требуя ласки, которой он не мог ей дать. Тишину прорезал резкий, надрывный крик павлина, кошка вздрогнула и отскочила в сторону. Она перебежала к деревянной стойке, на которой была закреплена учебная мишень, и легла в её тени, вытянувшись на ещё не палящем утреннем солнце. В другом конце сада, среди пышных кустов жасмина, показалась знакомая фигура в платье лекаря. Катя шла неспешно, но её взгляд был прикован к королю. Она видела его одиночество — такое же безбрежное, как пустыня за стенами города. Девушка подошла ближе, чувствуя, как утреннее солнце приятно согревает плечи, и склонилась в глубоком поклоне. — Ваше Величество, — тихо произнесла она, выпрямляясь. — Я видела принца. Мальчик.... Балдуин едва заметно вздрогнул при упоминании племянника, но не обернулся. Катя сделала ещё шаг, сокращая дистанцию. — Мальчика нужно осмотреть, — настойчиво, почти шёпотом продолжила она. — Болезнь может прятаться. Если начать лечение сейчас... у нас есть таблетки, которые помогут замедлить всё это. Балдуин замер. В воздухе, наполненном ароматом хвои и жасмина, внезапно повеяло холодом склепа. Катя ждала ответа, ждала властного кивка или приказа, но король молчал. Внутри него в этот миг рушились целые города. Он перевёл взгляд на маленький лук, оставленный племянником. В голове вспыхнул образ Сибиллы — её надежда, её единственная опора в этом мире. Сказать «да» означало признать, что он, Балдуин, стал источником проклятия для этого невинного ребёнка. Он боялся увидеть подтверждение своих худших кошмаров в её отчетах. Ему было легче сразиться с целой армией Салах-ад-Дина, чем услышать от Кати окончательный приговор своему роду. Поэтому он выбрал спасение в мелочах. Он намеренно, почти грубо, оттолкнул от себя образ больного ребёнка, прячась за маской холодного безразличия. — Тебе нравится? — внезапно спросил Балдуин, кивнув на лук и полностью игнорируя её слова о лекарствах. Его голос звучал неестественно ровно. Это был его щит. Он не хотел знать. Не сегодня. Не в это солнечное утро, когда павлины кричат так громко, заглушая голос совести и страха. Он перевёл разговор на оружие, потому что дерево и тетива были понятны и подвластны ему, в отличие от невидимого яда, пожирающего его семью. Катя на мгновение осеклась, поражённая этой резкой переменой темы. Она видела, как напряглись его плечи под тонким шёлком, и поняла: он не просто игнорирует её — он защищается. Она тоже посмотрела на оружие, решив не давить на него в эту секунду. Травница протянула руку и осторожно провела пальцем по гладкому дереву лука, коснувшись кожаных деталей тетивы. — В моём мире это считается спортом, Ваше Величество. Красивым и благородным. Но... я никогда не пробовала стрелять по-настоящему. — Стрельба — это борьба с собой, — произнёс Балдуин, медленно обходя стойку. Он оказался прямо за её спиной, отрезая её от остального мира. — Это умение заставить мир замереть в ту секунду, когда отпускаешь стрелу. Попробуй. Для человека из двадцать первого века лук был лишь красивым образом из кино, но реальность оказалась куда грубее. Катя взяла оружие, и оно сразу показалось ей неподъёмным, лишенным всякого изящества. Она попыталась заложить стрелу, как видела в фильмах, зажав её между указательным и средним пальцами, но древко качалось, не желая ложиться в паз. Тетива была жёсткой, как стальная проволока, и стоило девушке чуть натянуть её, как костяшки пальцев заныли под непомерным давлением. Катя чувствовала себя нелепо: локоть уходил куда-то в сторону, плечи напряглись, а стрела предательски соскальзывала, норовя вонзиться в землю у её собственных ног. Балдуин стоял в паре шагов, наблюдая, как она безуспешно сражается с упрямым деревом. Натянуть упрямую тетиву никак не получалось — та больно била по запястью, заставляя Катю шипеть сквозь зубы. — Ты держишь его как нож, — негромко произнёс он, медленно обходя стойку. — Лук требует воли, а не силы. — Легко говорить тому, кто родился с мечом в руке, — выдохнула она, в очередной раз пытаясь выровнять локоть. Правитель бросил быстрый взгляд на аркаду коридора и стрельчатые галереи второго этажа. Там было пусто, лишь тени колонн удлинялись, ложась на плиты двора, точно пальцы гиганта. Он знал, что любой случайный свидетель завтра же разнесёт по Иерусалиму весть о том, что прокажённый коснулся девицы. Он знал, что её назовут нечистой, проклятой так же, как и он сам. Но желание хотя бы на миг почувствовать себя живым, способным направить и защитить, оказалось сильнее многолетней привычки к одиночеству. Король сделал шаг вперёд, нарушая ту самую невидимую черту, которую сам же провёл между ними. Катя вздрогнула, когда почувствовала за спиной его тепло. Он не коснулся её сразу, но она уже ощущала кожей близость его тяжёлого сюрко, пахнущего ладаном и сталью. Балдуин встал вплотную, и Катя почувствовала спиной твёрдость его груди. Он уверенно накрыл своими руками её ладони. Его пальцы в тонких перчатках легли поверх её пальцев, диктуя хватку. Это было движение человека, рождённого повелевать, но в нём была странная, пугающая бережность. Тепло его рук ощущалось даже через слои ткани, передавая ей его странное, лихорадочное спокойствие.  Король глубоко вдохнул, и его сердце на миг пропустило удар. Даже сквозь серебро маски и пелену благовоний он уловил её запах. Она пахла чистотой — тем самым ароматом мыла и кожи, который он запомнил в её квартире в мире будущего. Но теперь к нему примешался дух его Иерусалима: аромат сухих трав, дорожной пыли и нагретого солнцем камня. Этот гибрид двух реальностей в одном вздохе показался ему самым родным ароматом во всей Вселенной. — Дыши медленно, — прошептал он ей в самое ухо, так что кончики его волос коснулись её плеча.  Его голос вибрировал где-то внутри её собственной грудной клетки.  — Представь, что твои руки — это продолжение древа. Лук — это твоя воля, а не раб. Он начал натягивать тетиву вместе с ней, его плечи плотно прижались к её лопаткам.  — Ваше Величество, нас могут увидеть... — едва слышно выдохнула она, глядя на пустые окна дворца. Балдуин не отстранился. Напротив, он ещё увереннее дотянул тетиву, заставляя дерево жалобно скрипнуть.  — Люди всегда видят лишь то, что хотят видеть, — его голос стал ещё тише, но твёрже. — В этих стенах за каждым моим шагом следят сотни глаз, но никто из них не видит меня. Для одних я — символ, для других — проклятие.  Он помог ей направить стрелу. Его ладони, сжимающие её кисти, были непоколебимы.  — Даже если бы мы стояли по разные стороны этого двора, они бы всё равно нашли повод для ядовитых речей. Молва — это песок в пустыне: он летит туда, куда дует ветер их собственных страхов. Так стоит ли лишать себя мгновения покоя ради тех, кто ослеплён злобой? В этот миг Балдуину было всё равно на завтрашние слухи. Он чувствовал её хрупкость, её жизнь, бьющуюся в венах под его пальцами. Это падение в человечность было слишком сладким, чтобы его прервать. Правитель молчал, давая ей прочувствовать тяжесть оружия. Очередной крик павлина где-то в кустах жасмина прозвучал как сигнал.  — Смотри на цель, а не на стрелу. Представь, что там — всё, что ты хочешь победить. Твои страхи. Твоё прошлое. Весь мир сузился до этой точки: холодное дерево, жар его тела за спиной и этот тихий, вибрирующий голос. — Теперь... отпускай. Она разжала пальцы. Стрела с резким свистом рассекла воздух и с сухим стуком вонзилась точно в середину мишени. Балдуин не спешил отходить. Ещё несколько секунд они стояли так — застыв в одном ритме дыхания, пока эхо выстрела затихало в каменном дворе. Катя медленно обернулась, всё ещё ощущая на руках давление его пальцев. Теперь она видела своё отражение в серебряной глади его маски так близко, что чувствовала тепло его выдоха. — У тебя твёрдая рука, — произнёс он, наконец медленно отпуская её. — Тебя ждут в госпитале. Ступай. — Благодарю Вас... Ваше Величество, — выдохнула она, пытаясь унять дрожь в коленях. Она уходила, чувствуя его взгляд на своей спине. А павлин на парапете снова закричал, словно провожая её своим пронзительным, горьким плачем.

***

Девушка зашла в госпитальную келью, когда тени уже плотно легли на каменный пол. В воздухе пахло сушёными травами, дымом и уксусом. У стола она увидела Беатрис — та, воровато оглянувшись, как раз наливала тёмно-рубиновую жидкость из тяжёлого глиняного кувшина в простую глиняную кружку. Заметив травницу, Беатрис на мгновение замерла, но не спрятала кувшин.  — Разве устав позволяет …— Катя вопросительно подняла бровь.  Беатрис горько ухмыльнулась и пододвинула ещё одну кружку.  — После того, как наш святой Патриарх оказался лжецом и предателем, осуждённым самим королём, я решила, что Господь не сильно прогневается, если одна старая монахиня согреет кровь этим кислым пойлом. Выпей тоже. Катя, отбросив всякий этикет, взяла кружку и сделала приличный глоток. В ту же секунду она сморщилась, а её лицо исказила гримаса.  — Боже, — выдохнула она, чувствуя, как язык немеет от терпкости. — Оно же кислое, как незрелый лимон! У нас такое... в смысле, там, откуда я пришла, такое вино посчитали бы уксусом. Беатрис тихо хмыкнула, прихлёбывая из своей кружки и ничуть не смущаясь.  — Другого не держим. Иерусалимская земля даёт вино с привкусом страданий и пыли. Привыкай. Зато оно честное — бьёт в голову быстрее, чем сарацинская стрела. Они присели на низкую лавку. Напряжение последних дней начало понемногу отпускать. Катя сделала ещё глоток, уже не обращая внимания на кислоту. — Ты так и не сказала, из каких земель прибыла? — Беатрис стала подозрительной. — Твоя речь странная, твои манеры... ты кланяешься королю, но смотришь на него как на равного. Откуда ты? Катя замерла. Мозг, затуманенный усталостью и крепким вином, лихорадочно искал оправдание.  — Я... — Катя запнулась, придумывая оправдание, — Король наложил на меня обет молчания. Он строго запретил мне говорить о моём прошлом. Это... это тайна, Беатрис. Монахиня медленно подняла бровь.  — Тайна? Ну, раз сам Король приказал, значит, ты носишь в себе что-то опасное. Иерусалим любит секреты, Катя. Но будь осторожна. Беатрис сделала долгий глоток — слишком большой, почти жадный. Она чуть поморщилась, но не остановилась, будто хотела заглушить в себе что-то. Вино уже заметно подействовало: в её голосе появилась мягкость, а слова стали течь свободнее, почти без привычной сдержанности. — А ведь я редко об этом говорю… — она усмехнулась, глядя куда-то мимо Кати. Монахиня опустила взгляд в кружку, покачала её в руке. — Знаешь, почему я пошла в госпиталь? — голос женщины стал глухим, но теперь в нём звучала живая, не скрытая боль. — Я хотела помогать людям. Не потому, что я такая святая... нет. Она тихо фыркнула, почти с насмешкой над собой. — А потому что видела слишком много боли, которую никто не пытался унять. Я хотела стать тем мостиком, который удержит человека на этом свете, когда все остальные уже сложили руки. Я искала смысл... в том, чтобы возвращать жизнь туда, где она едва теплится. Девушка замерла, чувствуя, как внутри всё отозвалось болезненным узнаванием. В этих словах — простых и честных — она до дрожи узнала себя. Ту Катю, что в своём мире не спала ночами, изучая психологию, и ту Катю, что здесь, в двенадцатом веке, отчаянно пыталась спасти одного-единственного человека, вопреки всей логике времени. — Ты думаешь, я всегда была в этих серых тряпках? — Беатрис грустно усмехнулась и снова отпила вина. Теперь она уже не сдерживалась. — Двадцать лет назад я была дочерью рыцаря из Прованса. И я любила... О, Господи, как я любила одного молодого рыцаря. Его звали Жан. У него были глаза цвета этого самого кислого вина и смех, от которого у меня подкашивались ноги. Она замолчала, и в тишине кухни было слышно только, как трещит догорающая свеча.  — Его привезли сюда после стычки под Аскалоном. Я держала его голову на коленях и молила святых... Катя почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она протянула руку и накрыла ладонь Беатрис своей — без слов, просто в знак поддержки. Монахиня лишь коротко кивнула, будто принимая этот жест, и почти сразу потянулась к кружке, делая ещё один глоток. — Но он умер. Прямо тут. На моих глазах. С тех пор я здесь. Я надела это платье, чтобы быть ближе к месту его последнего вздоха. Травница сильнее сжала её руку — и именно в этот момент её взгляд скользнул по столу. В углу стояла небольшая керамическая баночка, плотно закрытая вощёной кожей. В полумраке кухни она выглядела почти обыденно, но что-то в том, как бережно Беатрис коснулась её, заставило Катю насторожиться. — А это что? — спросила она, кивнув на сосуд. — Это? — Беатрис потянулась к баночке и кончиками пальцев поправила узел на бечёвке. — Это та самая мазь, которую мы вчера готовили. Состав из иссопа и кедровой смолы. Король уезжает завтра на рассвете, ему это необходимо под доспехи. Катя замерла, так и не донеся кружку до губ. В ушах внезапно зашумело, заглушая стрёкот сверчков за окном. — Уезжает? — её голос прозвучал чуждо, словно со стороны. — Куда?  Беатрис удивлённо вскинула брови и коротко, почти сухо ухмыльнулась. Она окинула Катю долгим, испытующим взглядом, в котором сквозило недоумение. — А что, личная травница Короля не в курсе планов своего господина? — монахиня хмыкнула, прихлёбывая вино. — Салах-ад-Дин не станет ждать, пока мы тут допьём вино и обсудим звёзды. Балдуин едет к границам, в самое пекло, чтобы попытаться договориться о мире, пока мечи ещё в ножнах. Об этом походе уже весь дворец шепчется с самого утра. Катя почувствовала, как пальцы мгновенно стали ледяными. Слова Беатрис били наотмашь, лишая способности дышать. Мысль о том, что он снова окажется один на один с палящим солнцем и вечной опасностью, в то время как его тело держится на этой мази и её лекарствах, парализовала её. Глиняная кружка, скользкая от пролитого вина и влажных ладоней, медленно поползла вниз. Катя попыталась перехватить её, но пальцы её не послушались, став ватными. Глухой, тяжёлый стук о каменные плиты пола оборвал тишину. Глина разлетелась на куски, а тёмно-рубиновая лужа начала медленно растекаться по камню, напоминая свежую кровь. — Катя? — встревоженно позвала Беатрис, но та уже не слышала. В голове билась только одна мысль: он уходит. И она может больше никогда его не увидеть. — А можно… — голос предательски дрогнул, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить, — можно я отнесу мазь королю? Беатрис вскинула брови, уже поднося кружку к губам. Она сделала глоток, не отрывая взгляда от Кати — долгий, внимательный, будто пыталась прочитать что-то за словами. Секунда тишины. Монахиня проглотила вино, медленно опуская кружку. — Отнеси. И вдруг — едва заметная, почти усталая улыбка тронула её губы. В ней не было ни насмешки, ни удивления. Только тихое понимание. Катя замерла на мгновение, словно не веря, что всё так просто. Но Беатрис уже отвела взгляд, снова уставившись в свою кружку, будто разговор был окончен.

***

В покоях Короля царил хаос сборов. Слуги споро сновали по комнате, с глухим стуком закрывали тяжёлые кованые сундуки и перетягивали их кожаными ремнями. Балдуин стоял у окна, его фигура была неподвижна, словно он уже мысленно находился в пути. Катя вошла тихо, прижимая к груди увесистый холщовый мешок с лекарствами. Она низко поклонилась, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Я слышала, что вы уезжаете на рассвете, — произнесла она, глядя в пол. — Так и есть, — Балдуин обернулся. Его голос под маской звучал глухо из-за шума сборов. — Могу ли я... поехать с вами? — она подняла на него глаза, полные робкой надежды. — Как ваш лекарь. Пустыня коварна, вам может понадобиться помощь. — Нет, — коротко отрезал он, и этот отказ ударил её в самое сердце. — Ты останешься в городе.  Катя вздрогнула, словно от пощёчины. Она открыла рот — почти инстинктивно, как будто должна была возразить, найти хоть одну причину, хоть один довод, который мог бы перевесить его решение. Но мысль оборвалась, не успев оформиться в слова. Ничего не было. Только одно — желание быть рядом с ним, такое простое и необъяснимое, что оно не выдерживало веса логики, приказов, долга или разума. Балдуин сделал шаг в сторону, отдавая быстрые распоряжения слугам, но затем снова повернулся к ней — уже медленнее. — В госпитале сейчас больше нужды в тебе, чем в дороге, — продолжил он ровно. — Там остаются раненые, больные… и те, кто не сможет последовать за мной. Он на мгновение замолчал, будто взвешивая следующие слова. — Когда я вернусь, ты осмотришь моего племянника. Тон его оставался таким же сдержанным, но в этой фразе прозвучало нечто большее, чем просто приказ — доверие. Катя едва заметно вдохнула. — И ещё, — добавил он тише, но твёрже. — Не покидай дворец одна. Ни при каких обстоятельствах. Девушка невольно подняла на него взгляд. — Никаких прогулок по городу, никаких рынков, — продолжил он, и в его голосе прозвучала холодная непреклонность. — Иерусалим сейчас небезопасен. Если тебе понадобится выйти, то только с сопровождением. — Как прикажете, Ваше Величество, — тихо ответила она, опуская глаза. Травница судорожно вздохнула и подошла к столу. Её руки начали заметно дрожать, когда она принялась вытаскивать из мешка склянки. Стеклянные горлышки мелко стучали друг о друга, выдавая её состояние. Она выставила мазь, которую дала Беатрис, и связки сушёных трав. Балдуин сделал шаг к ней. Он подошёл ближе, чем того требовал этикет, но всё же остался на расстоянии вытянутой руки — слуги всё ещё были в покоях, их любопытные взгляды скользили по спине короля. Правитель замер, уловив тонкий, терпкий аромат, исходящий от неё.  — В госпитале теперь наливают вино? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула неожиданная мягкость, которую он пытался скрыть от лишних ушей. Катя подняла на него взгляд. Хмель обострил все её чувства, превращая тревогу в жгучую обиду. Ей было больно от того, что он не сказал ей сам, что он оставляет её здесь, за стенами, уходя навстречу опасности. — Оно было очень кислым, — прошептала она, пытаясь выдавить подобие улыбки, но губы её не слушались. Вода мгновенно застлала глаза. Травница резко вскинула голову, уставившись в высокий сводчатый потолок, расшитый золотыми звёздами. Она отчаянно пыталась заставить влагу впитаться обратно, только бы не дать слезе скатиться по щеке, только бы не показать свою слабость королю и его свите. — На вкус как... как предчувствие беды, — добавила она, всё ещё глядя вверх. Балдуин смотрел на её напряжённое лицо, на то, как судорожно сжимаются её пальцы. Он хотел бы коснуться её, успокоить, но между ними стояли сундуки, слуги и его королевский долг. — Вино часто обманывает сердце, — произнёс он так, чтобы слышала только она. — Не ищи в нём пророчеств. Но она продолжала смотреть в потолок, боясь моргнуть. В этот момент ей было всё равно на Иерусалим и на историю. Ей было просто невыносимо больно от того, что этот человек уходит в пески, оставляя её одну в холодном блеске его дворца. Катя открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле. Один из слуг опередил её. — Ваше Величество, сундуки готовы к погрузке, — произнёс он, низко опустив голову. Балдуин лишь коротко кивнул. Мужчины, повинуясь вековому этикету, начали выходить, не смея поворачиваться к королю спиной. Они пятились к дверям, продолжая кланяться, пока тяжёлые створки не закрылись, отсекая шум дворцового коридора. В покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Балдуин медленно поднял руку. Его пальцы, обтянутые тонкой кожей перчатки, коснулись её щеки. Катя вздрогнула. Солёная влага в её глазах уже начала высыхать, оставляя жгучий след, а зрачки, расширенные от вина и волнения, казались бездонными озёрами. Она не отстранилась. Напротив, подалась к его ладони, словно это было единственное, что удерживало её на ногах. Это было так просто и так отчаянно, что сердце Балдуина на мгновение сбилось с ритма. — Присутствие — это лишь видимость, а разлука — лишь испытание для тех, кто умеет видеть сердцем, — негромко произнёс правитель. Он смотрел на неё, понимая, что этот момент — всё, что у них есть. Катя медленно накрыла его руку своей, удерживая её у своего лица. Вино стёрло остатки страха, оставив только неистовое желание быть ближе к нему, к этому живому теплу, скрытому за холодным металлом и шёлком. Она подалась вперёд. Медленно, давая ему шанс отстраниться, но он не шелохнулся. Девушка поднялась на цыпочки и прижалась губами к его серебряной маске — туда, где за безжизненным чеканным рельефом скрывались его губы. Их дыхание мгновенно смешалось в тесном пространстве между её лицом и металлом. Балдуин замер. Он не оттолкнул её, но его тело в один миг превратилось в камень. Пальцы, всё ещё касавшиеся её щеки, мелко дрогнули. Через прорези маски Катя видела его глаза — в них отразился не просто испуг, а настоящий, сокрушительный шок. Он забыл, как дышать. Весь его мир, выстроенный на дистанции и холодном величии, только что рухнул от одного прикосновения её тёплых губ к мёртвому серебру. Травница отстранилась первой. Хмель всё ещё шумел в голове, но осознание дерзости своего поступка уже обожгло её изнутри. Она увидела, как его рука, затянутая в перчатку, бессильно зависла в воздухе, словно он пытался поймать ускользающее мгновение и одновременно боялся его. Девушка быстро опустила голову, пряча лицо, на котором горел румянец стыда. — Доброго пути, Ваше Величество, — выдохнула она, и её голос сорвался на шёпот. — Возвращайтесь. Пожалуйста. Она низко поклонилась и не поднимая глаз, стремительно вышла из покоев. Стук её шагов по каменным плитам коридора быстро затих, оставляя после себя лишь звонкую, режущую уши пустоту. Балдуин остался стоять посреди комнаты. Его рука всё ещё была поднята, пальцы застыли в том самом положении, в котором они касались её лица. Он медленно опустил ладонь и прижал её к своей маске — туда, где губы Кати оставили невидимый, но нестерпимо жаркий след. В комнату ворвался холодный сквозняк, колыхнув пламя свечей, но король не пошевелился. Ветер бесцеремонно гулял по его ногам, проникая под шёлк одежд, но Балдуин не чувствовал холода. Напротив, он чувствовал, как по его телу, скованному болезнью, разливается забытое, пугающее тепло. В этот момент он ненавидел свои обеты и свою корону, потому что они не позволяли ему броситься вслед за ней, сорвать маску и быть просто человеком. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова всплыли её расширенные зрачки. В этой зелёной глубине он видел не своё отражение, а своё падение — стремительное и неизбежное. «Кто я теперь? Праведник, несущий крест во имя Господа, или преступник, посмевший впустить в своё сердце жажду того, что ему не принадлежит?» В её взгляде не было ни капли жалости — только чистая, обжигающая преданность, которая пугала его больше, чем мечи Салах-ад-Дина. «Святость — это тишина, в которой слышен Бог. Но теперь в моей тишине звучит только её голос. Если любовь к жизни — это грех для того, кто обещал посвятить себя смерти, то я — самый великий грешник в этом святом граде». Он понимал, что этот поцелуй изменил всё.  «Даже если сама смерть встанет у меня на пути, я вернусь, чтобы снова почувствовать это тепло. Пусть небо судит меня как преступника, но я не отдам это мгновение даже за вечное спасение».

***

В подземельях цитадели ночь не имела звёзд. Здесь она была густой, как дёготь, и пахла плесенью и старым, въевшимся в камни отчаянием. Ги де Лузиньян сидел на узкой скамье, привалившись спиной к склизкой стене. Его роскошный колет был помят, но руки оставались свободны — Балдуин не решился заковать в железо того, кто ещё вчера был мужем принцессы. Каждая капля воды, падавшая со свода, отдавалась в голове Ги погребальным звоном. Он ненавидел. Ненавидел Балдуина за его ледяное спокойствие, Сибиллу — за её молчаливое превосходство, и этот город, который в одночасье выплюнул его, как сорную траву. — Ну что, мой благородный принц-консорт? — внезапно прорезал тишину хриплый, каркающий смех. — Как поживает твоё величие в этом уютном гнезде? Ги вздрогнул. Голос доносился из соседней ниши, отделённой массивной каменной кладкой, в которой зияла лишь узкая, забранная решёткой щель. Звук был до боли знакомым — в нём слышался свист сарацинских стрел и лязг мечей. — Рено? — выдохнул Ги, подаваясь вперёд. — Де Шатильон? — А где же ещё быть честному рыцарю, пока наш святой Король забавляется в Иерусалиме? — в голосе Рено послышалось движение. — Ты-то как здесь оказался? Я думал, ты уже примеряешь корону, пока наш лев догнивает на своём троне. Ги сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Он аннулировал брак, Рено, — прошипел он, и его голос сорвался на ядовитый хрип. — На глазах у всех. Выставил меня прелюбодеем и глупцом. Этот кусок мёртвого мяса... он перехитрил меня. Он стоял там, за своим серебром, и смеялся. Я видел это в его глазах! В соседней камере снова раздался смех — сухой, издевательский, похожий на лай гиены. — Обхитрил? Тебя? — Рено закашлялся. — Ги, ты всегда был слишком влюблён в своё зеркало, чтобы заметить охотника. Балдуин может разлагаться заживо, но его разум острее твоего меча. Он перерезал тебе жилы, даже не обнажив клинка. Ты теперь никто. Пыль на дорогах Триполи. — Замолчи! — Ги резко встал и подошёл к решётке, разделявшей их камеры. — Я убью его! Я вырву его сердце из этой гнилой груди! — Успокойся, дурак, — голос Рено внезапно стал ледяным и серьёзным. — Ярость — это вино для плебеев. Нам нужна сталь. Балдуин совершил ошибку. Он думает, что спас Иерусалим. Но он лишь ослабил узлы. Шатильон прильнул к решётке, так что в слабом свете факела из коридора блеснул его безумный, фанатичный взгляд. — Он уезжает к границе. Он хочет мира с Салах-ад-Дином. Мира! С теми, кого мы должны выжигать калёным железом. Пока Король будет вести беседы о Боге в песках, Иерусалим останется без присмотра. Лорды будут недовольны, Ги. Им не нужен мученик на троне, им нужен лидер, который напоит эту землю кровью сарацин. — Что ты предлагаешь? — Ги замер, прислушиваясь к каждому слову. — Ждать, — отрезал Рено, и в его голосе прозвучала та тяжёлая уверенность человека, который давно перестал верить в случайности. — Пустыня — коварное место, она не прощает ни спешки, ни гордости. В её песках исчезали армии куда более великие, чем та, что ведёт наш король. Он чуть наклонился вперёд, и тьма темницы словно стала плотнее вокруг его слов. — А когда он вернётся… если вернётся, — добавил он тише, с холодной насмешкой, — нас уже здесь не будет. Ги не ответил. Его взгляд был прикован к неровным камням стены, словно он пытался прочесть в них будущее. Тяжёлый гнев, ещё недавно слепой и горячий, начал оседать внутри, превращаясь в нечто более опасное — в холодную, выверенную решимость, где каждая мысль была уже шагом вперёд. Рено продолжил, голос его стал ниже, плотнее, словно он говорил уже не с человеком, а с самой судьбой. — Нам нужно время. И золото тамплиеров. Лорды не держатся за верность, Ги. Они держатся за то, что кажется им неизбежным. И если мы правильно выберем момент, они сами откроют нам ворота, думая, что впускают будущее. Тишина между ними стала вязкой, как дым в узком помещении. — И тогда, — продолжил Рено, и в его словах появилось что-то почти торжественное, — мы не будем возвращать Сибиллу. Мы заберём то, что уже давно должно было принадлежать ей… и нам. Ги прислонился лбом к холодным прутьям. Гнев в его груди не утих, но теперь он стал направленным, холодным и расчётливым. — Я хочу видеть его маску в пыли, Рено. Я хочу, чтобы он умолял о смерти. — О, он будет, — пообещал Шатильон в темноте. — Обязательно будет.