Блядский Ким Сынмин

Впервые Чан чувствовал себя неуютно в собственной квартире. Она напоминала клетку, в которой он был забитым потерянным хищником, трусливо бегавшим из угла в угол от хлёстких ударов кнута. Сынмин был тем самым беспощадным дрессировщиком, не оставлявшим и шанса на иной исход событий, кроме как подчиниться. Чтобы как-то снизить градус поднявшегося, как только они переступили порог квартиры, напряжения Чан предложил расположиться в маленькой гостиной на диване, но Сынмин не только выбрал кухню, но и сел напротив, будто желая наблюдать за представлением с первых рядов. Они в четыре руке разобрали пакет из доставки, Сынмин открыл себе банку пива. Чан нервно пожевал губу, вспоминая, как ещё минут десять назад, припарковавшись у дома, Сынмин утащил его с собой в магазин, чтобы взять выпить. — Ты собрался пить?! — Иначе разговора у нас не получится. Чану бы в этот момент пожурить Сынмина за плохие привычки и нелепой шуткой и разбить стеклянную неловкость, установившуюся между ними ещё в машине, но язык присох к нёбу, и в итоге он выразил неодобрение громким фырком, но пиво оплатил, прихватив для себя пару бутылочек минеральной воды. Еда из доставки манила своими ароматами, щекотала ноздри и пробуждала голод, который не получилось утолить банкетными блюдами. Сынмин смело подтянул к себе коробку с лапшой и при помощи палочек подкинул две огромные креветки в коробку к Чану. — Эй, не надо! — Я к ним равнодушен. А ты любишь, — пожал плечами Сынмин, делая глоток пива и облизывая следом губы. Чан цыкнул, прочистил горло и заёрзал на стуле. По-хорошему надо было переодеться, чтобы не сидеть в неудобном для обычного ужина костюме, Но у Сынмина с собой не было запасного комплекта, рыться в комнате Чонина Чану не позволяла совесть, а отдавать свои вещи он был настроен категорически против. Ему уже хватило однажды лицезреть Сынмина в своей черной майке и чуть не сойти с ума. Это пытка видеть, как твоя одежда касается того, кого ты сам не можешь коснуться. Несправедливо, больно и обидно. Пусть лучше они будут в одинаковых условиях изначально, и главное следить за ртом, чтобы из него ничего не выпало и не испачкало дорогую ткань. Только Чан об этом подумал и мгновенно подавился лапшой, когда Сынмин, внимательно смерив его взглядом, поинтересовался: — Кто был тот мужчина, с кем ты так любезно проворковал весь вечер? Вытирая рот тыльной стороной ладони, смущённый неожиданным вопросом Чан пытался сообразить, послышались ли ему ревниво-недовольные нотки, прикрытые обманчивым равнодушием, или они прозвучали действительно? И что, значит «весь вечер»? И… «ворковали»? Это так выглядело со стороны?! — Это фотограф Алекс Пак. Ты возможно слышал, как мы в прошлом году пытались согласовать фотосессию, но не вышло. Приятно было его встретить на вечере и… поговорить? — Чан всё ещё не понимал, что его так смущало в этом явно саркастичном «ворковать». — Он снова позвал меня на фотосессию, но боюсь, мы не сможем согласовать даты, потому что у нас плотный график. — О, и ты так долго говорил ему, что съёмка невозможна? Чан завис и глупо хлопнул ресницами. Что-то было странное в тоне Сынмина. Какая-то претензия? Обида? Раздражение? Сам же Сынмин с подчеркнуто безразличным выражением лица ковырялся палочками в коробке с лапшой, пил пиво и выглядел в общем и целом расслабленно. Чан зацепился взглядом за то, как крепко тот сжимал палочки в руке, как нервно передёргивал плечами, и смотрел так напряженно, будто от ответа Чана зависела его судьба. А голос… голос всё ещё был странным. Да, Чан давно не присутствовал на записях, свалив эту работу на Чанбина, но в его голове целая картотека с голосовыми вариациями всех мемберов, включая Сынмина. Что-то тут было не то. Ощущение захлопывающейся ловушки становилось сильнее. — Просто поболтали на разные темы. Алекс умеет поддержать разговор и увлечь. — О, это я заметил, — саркастично выплюнул Сынмин и откинулся на спинку стула. Чану стало не по себе. Разве он должен себя ощущать маленьким ребёнком, которого отчитывали родители за плохое поведение? Вроде бы нет, но меж тем он чувствовал, и это было отвратительно. — Разговор был… приятный?.. Да. Именно приятный, — активно закивал Чан и заткнул себе рот лапшой, чтобы не ляпнуть чего-нибудь ещё, за что будет стыдно. — Я понял. Могу задать серьёзный вопрос? — Сынмин подался вперёд, уперев локти в стол и сцепив ладони в замок. Испытывая двоякое ощущение, больше похожее на орущую интуицию, говорящую, что не стоит соглашаться, Чан всё равно кивнул и повременил с глотком воды, чтобы при случае не подавиться ею. — Что между нами происходит? С водой было принято идеальное решение. А вот разрешать Сынмину задавать серьёзные вопросы определённо не стоило! — Между нами… всё хорошо? — предпринял жалкую попытку Чан, и даже хихикнул, но настолько неуверенно, что вряд ли это как-то убедило Сынмина, потому как его взгляд вдруг стал жёстким. Темные глаза больше не блестели в свете ламп, а будто наоборот этот свет поглощали, став максимально чёрными. Чан медленно сглотнул. То метафорическое пламя, которое обжигало его в машине и притупилось с выходом наружу, сейчас неожиданно вернулось, став ещё жарче и ненасытнее. Ягодицы судорожно поджались от контраста холодной тревоги и горячего стыда. Стоило снять пиджак, чтобы не пропитать ткань потом. — Насколько я заметил, ты стал меня избегать с последнего показа в ювелирном доме, — продолжил Сынмин, сверля Чана немигающим взглядом. — Ничего не написал в группе про выход, а на следующий день передал запись Чанбин-хёну, и не пересекался со мной больше недели, если это только не было совместное расписание с мемберами. Так почему? Я сделал что-то не так? Чем-то тебя обидел? Чан натурально окаменел. Каждая клеточка его тела замерла, остановила свою жизнедеятельность и покрылась корочкой. Блядская внимательность блядского Ким Сынмина. А Чан ещё радовался, что его внезапный рест не остался замеченным никем, кроме, собственно, Чанбина, которому пришлось перестроить график под Чановы хотелки. Точнее это были не хотелки, а вынужденные меры, чтобы не сойти с ума и не наброситься на Сынмина будучи в крайне нестабильном психологическом состоянии. Будь у Чана чуть ниже порог социальной ответственности, манер и приличий, то он бы облизал экран телефон в тот же момент, как на нём появилась фотография Сынмина с того злоебучего показа в ювелирном доме. Сынмин хорош в классике. Сынмин хорош в белом. Сынмин в принципе очень хорош, чтобы оставлять этот факт без внимания. А Чан, в тот момент осознавший, насколько сильно он вляпался, не мог придумать ничего лучше, как уйти за кулисы. Спрятаться, раствориться, забыть о том, что Ким Сынмин — участник его группы и по совместительству человек, которого он хочет двадцать четыре часа в сутки на ежедневной основе, и не только в плане секса, но и в пугающей в своей масштабности мысли, обладать им полностью. Сделать так, чтобы Ким Сынмин принадлежал ему и только ему. Собственничество не было Чану чуждо, но с Сынмином оно достигло болезненного апогея. А так как сделать его своим он не мог, то стоило уйти в тень, чтобы не тешить себя надеждой на благоприятный исход. Вот только Сынмин, оказывается, заметил. — Не понимаю, почему ты так решил, — как можно равнодушнее пожал плечами вернувший себе самообладание Чан. — Возможно одно наложилось на другое. Я в тот момент избегал вас всех, если честно. Надо было перезагрузиться… ну, ты понимаешь. И у меня не было цели избегать только тебя. Извини, если ты чувствовал себя обделённым вниманием. Хочешь я приду на следующую запись? Находить компромисс в любой ситуации Чана научила жизнь и взрослые мудрые товарищи, которые советовали не идти на поводу эмоций и эго, а всегда искать вариант, который бы соразмерно удовлетворил обоих. — Хочу, — не сводя с Чана сканирующего взгляда, твёрдо произнёс Сынмин. — Придёшь на запись, а послезавтра сходим на репетицию к хёнам. — А на выходных пойдём гулять? — хохотнул Чан, чтобы сбить градус серьёзности и показать, что на самом деле проблемы никакой нет. Пока сам умирал от мысли, что придётся провести несколько часов не просто на улице, а на улице с Ким Сынмином. Это могло бы стать их свиданием… В его мыслях. — Нет, — помотал головой Сынмин, будто бы тоже расслабился, улыбнулся и максимально спокойно добавил, искрясь странным превосходством: — В выходные я гуляю с Брайтом, мы договорились ещё месяц назад. Он приезжает в Корею на ивент. Жалкое подобие спокойствия, которое посетило Чана минутой ранее, разбилось вдребезги от одного упоминания неприятного имени. Ладонь непроизвольно сжалась в кулак, челюсти пришлось плотно сжать, чтобы не выплюнуть какую-нибудь гадость. — Ты видел наш ролик? — как бы между делом продолжил Сынмин, делая новый глоток пива. Голос был пропитан самодовольством. — Мне кажется, здорово получилось. Хотя я чувствовал себя неловко сначала, но Брайт помог настроиться на съёмку. — Это каким же образом? — скрипнул зубами Чан, чей воспалённый больной разум рождал самые неприличные варианты помощи. Чан, боже, тебе пора лечиться. Грудь обожгло ревностью, в висках запульсировала кровь. — Пара методик и приёмов, чтобы расслабиться, — пожал плечами Сынмин. — Ничего такого, но помогло на самом деле. Я вообще это рассказывал за ужином, когда вернулся со съёмок… ах да, ты же не вышел к нам тогда. Если Сынмин имел изначальной целью его уколоть, то вышло просто замечательно, потому Чан чувствовал себя проткнутым своим же мечом. Да, он не вышел, потому что на тот момент он скрывался от своих демонов и не хотел их кормить присутствием Сынмина. — Вообще Брайт достаточно интересный человек, — не дождавшись реакции, продолжил Сынмин. Он встал, и под ошалелый взгляд Чана стал медленно расстёгивать пиджак, опомнившись на второй пуговице. — Ой, ничего, что я сниму? Это в нём ужасно неудобно и жарко. — Принести тебе футболку? — Чан услышал свой голос будто бы со стороны — безжизненный, тихий, хриплый, и он был готов поклясться собственными глазами, что видневшийся треугольник обнажённой кожи груди Сынмина покрылся мурашками. Явно от холода. — У тебя же ничего нет под… под пиджаком. — Не, не стоит. Ещё ваши вещи пачкать, — с непривычной для него самонадеянностью заявил Сынмин и расстегнул третью пуговицу. — Ты вон почти всю нашу совместную жизнь в общаге проходил голышом. Уж не тебе смущаться, — ухмыльнулся Сынмин, аккуратно стягивая с себя пиджак и вешая его на спинку стула. — Так вот Брайт… Он что-то говорил, но Чан его не слышал. В ушах шумело так сильно, словно кто-то выкрутил белый шум на полную громкость, во рту чертовски быстро пересохло и тело сковало странным образом, как если бы дрессировщик решил связать лапы хищнику. Он жадно пожирал глазами чужой обнажённый торс, замечая, каким подтянутым он стал. Этот мягкий рельеф, контуры которого хотелось обвести языком, твердые бусинки тёмных сосков, покрывшаяся мурашками медовая кожа, казавшаяся в приглушенном свете ещё более привлекательной и желанной. Сынмин ежился время от времени и чесал себе то плечо, то местечко слева от груди. Он странно зажимался, но будто боролся с собой, и потом расправлял плечи, гладил себя по загривку, потирал пальцами правую ключицу, оставляя на ней красное раздражение. Сам Сынмин в курсе насколько он по-блядски привлекателен? Кто-нибудь озвучивал ему эту мысль или она существовала только в голове Чана и сейчас занимала собой всё пространство, мешая сосредоточиться. — Представляешь, он даже помог мне не только со съёмками, но и в целом с советами. По медитациям и отношениям, — прорезался сквозь толщу шума голос Сынмина. Было сложно сосредоточиться на сути, но что-то бессознательное уловило напряжение в чужом голосе. Чан моргнул, сбивая марево и поднял голову, смотря на Сынмина так, словно видел впервые. — Отношениям? — Ага, — кивнул Сынмин, вдруг встал, недовольно подхватывая коробку с оставшейся лапшой, и под внимательным, прилипшим к черной полоске пояса брюк, врезавшейся в тонкую талию взглядом Чана продефилировал к холодильнику. — Я наелся. Оставлю вам на утро. В общем дал парочку дельных советов. Точнее я предполагаю, что дельных. Хотя пока всё идёт так, как он рассказывал. — О, ты уже на ком-то опробовал, — заскрежетал зубами Чан, не имея силы воли поднять взгляд и посмотреть Сынмину в лицо. Его бесил, раздражал, крайне выводил из себя тот факт, что Сынмин мало того, что скорешился с не вызывающим доверие актёришкой, раздающим странные советы, так ещё и умудрился на ком-то эти советы применить. Вся та подавляемая ярость огненными потоками стекалась в эпицентр солнечного сплетения, раззадоривала, туманила рассудок, обнажала угнетаемые инстинкты, требовала подойти и взять своё. Точнее забрать полностью. Сожрать или спрятать, как драгоценное сокровище, или как написанную в порыве песню, которую Чан спрятал так далеко в папки, что уже и сам не мог её найти. — Пробую сейчас, — тихо и до болезненного укола в сердце надломлено практически прошептал Сынмин, не оборачиваясь к Чану. Он стоял спиной к нему, опершись о стол и будто бы чуть сгорбившись, словно на плечах сидела каменная горгулья, придавливающая его к полу. — Сейчас? — сбивчиво переспросил обескураженный Чан и затаил дыхание в ожидании ответа. Жгучая тёмная ярость вдруг заискрила капельками глупой надежды. Он поднялся. Сынмин вздрогнул от того, с каким неприятным звуком заскрипели ножки стула по полу, но не повернулся. Его плечи напряглись, очертания острых лопаток вдруг явственно проступили под кожей, фигура задрожала, словно внутри сдерживала ту же самую ярость, что клокотала и у Чана. — Это всё зря, хён? — растеряв всю свою браваду, горько прохрипел Сынмин, и Чан вперился взглядом в его незащищённый волосами загривок — тонкий, уязвимый. К нему хотелось прижаться губами и почувствовать бьющиеся под кожей венки. Чана почти сломало это импульсивно возникшее желание. В отношении Ким Сынмина он не знал меры. Если он притронется, то не сможет остановиться, даже если Сынмин оттолкнет. Чан — это вагонетка, не имеющая тормозов, спущенная с горы и летящая в пропасть. У него правда нет никаких моральных сил сопротивляться Сынмину, да и физических, если честно, тоже нет. Тело влекло с такой неопредолимой силой, что впору проверять себя на количество железа, а Сынмина на предмет сожранных магнитов. Иначе почему? Зачем? Как это вообще, блядь, происходит? — Что зря? — выдохнул Чан и сделал шаг вперёд. Левый висок адски пульсировал, разгоняя болезненную судорогу. Единственная клетка мозга, отвечающая за адекватность, кажется, готова была истлеть в кипящем котле эмоций. — Зря я дал себе надежду и доверился не тем людям? — выдавил из себя Сынмин, сокрушённо покачал головой и обнял себя руками. — Я ведь говорил им всем, что тебе нет до меня дела, что они всё придумывают и пытаются таким образом кормить мою надежду на благоприятный исход. Но никакого благоприятного исхода нет и быть не могло, потому что я очевидно тебе не нравлюсь так, как ты нравишься мне. И это всё с самого начала было глупой идеей. Я теперь чувствую себя дураком. — Прозвучавшая в его голосе неприкрытая боль сильно резанула по Чану. Ударила в спину тем самым мечом. Наотмашь ударила по щёкам. — И не надо идти завтра со мной на запись. Но к хёнам на репетицию сходи. Я пропущу пару, чтобы тебе было комфортно. О чем Сынмин говорил? Почему ещё недавно он светился превосходством, а теперь выглядел так, словно Чан его на протяжении всего вечера избивал? Почему от его сгорбившейся фигуры фонило горьким сожалением и самобичеванием, как всегда, когда он чего-то не мог достигнуть? Почему Сынмин чувствовал себя дураком, когда, очевидно, что дураком был Чан? Та самая последняя клетка, тревожная бившая Чану в висок, окончательно расплавилась, и высвободила для него возможность, сделать ещё шаг и шаг, проскользить носками по полу. А потом впиться пальцами в Сынминова бока, почувствовать его испуганную дрожь, и, наконец, прижаться губами к этому блядско притягательному загривку. И они задрожали совместно. Дрессировщик и хищник. Или человек и человек, которые так долго мотали друг друга по своим орбитам, что удивились, когда их единственные спутники, наконец, встретились, и удивительно совпали, разрушив все физические законы и Вселенную до основания. Сынмин судорожно выдохнул, всхлипнул и затрясся, словно его выставили голым на улицу в мороз, и Чан обнял его, крепко прижав к себе, пригрев ладони на чужом животе. — Как? Как я тебе нравлюсь? — дразняще промурлыкал Чан прямо в чужое ухо и коротко чмокнул его внешний хрящик. Сынмин впился пальцами в его запястья и жадно задышал, будто желая поглотить весь воздух. Он упрямо молчал, вынудив продолжить: — Сынмин, я уверен, что мы нравимся друг другу по-разному. Я не знаю, что чувствуешь ты, но я ощущаю чуть ли не физическую потребность привязать тебя к себе, слиться с тобой в одно целое и не отпускать от себя ни на шаг, чтобы никакие смазливые актёры бл-дорам не смели не только прикоснуться к тебе, но и дышать в твою сторону. Потому что ты должен быть только моим. Только я могу смотреть на тебя, только я могу трогать, только я могу целовать, только я… — он осёкся, сглотнув непроизнесённые слова, которые в моменте посчитал слишком грязными и личными, и задумался, как продолжить, но Сынмин его перебил, удивив до глубины души коротким: — Аналогично. — Что? — То! — яростно выкрикнул Сынмин и крутанулся в его ослабевших руках, разъярённо уставившись на Чана. Он выплёвывал слова с такой яростью, с какой бы мог кидать дротики в мишень, где этой самой мишенью был бы Чан. — Это я хочу, чтобы ты был моим и только моим! Чтобы ты перестал меня избегать и делать вид, что я не существую. Чтобы мы проводили время вместе, вместе засыпали и вместе просыпались, вместе готовили есть, вместе писали и пели песни. Чтобы все знали, что ты мой и никакие херовые фотографы не думали тебя касаться, потому что это право принадлежит мне и только мне! Последнее Сынмин буквально выкрикнул ему в лицо и задрал подбородок, как бы давая понять, что он не отступится от своих слов. Да и если быть совсем честным с собой, то Чан бы ему и не позволил, потому что он запомнил каждое. Потому что они проступили на его коже клеймом. Потому что они настолько глубоко упали в благодатную почву его души, что уже нет обратного пути. — Если это твой способ сказать, что ты любишь меня, то хочу сказать, что это взаимно, — испытывая кучу эмоций разом, но выделяя главную — бескрайнюю нежность, затопившую всплески мучительного возбуждения, — ласково пробормотал Чан, переводя взгляд с одного глаза Сынмина на другой. — И да. Я — твой. И всегда им был, даже если ты думал, что это не так. Пауза, наполненная тяжелым дыханием двоих и так им необходимая, чтобы протормаживающий мозг расставил акценты правильно. А потом Сынмин чуть не сожрал его губы, настолько нетерпеливо и сильно он в них впился и оголодавше рычал, когда Чан пытался перехватить инициативу. Он сам запрыгнул на Чана, едва успевшего его подхватить за ягодицы, и они переместились в спальню — холодную и спокойную, но нагревшуюся и наполнившуюся громкими стонами и рычанием сразу после, как Сынмин избавился от брюк, а потом так же шустро избавил от одежды и Чана, чтобы припасть своим ненасытным ртом к его плечам, ключицам, груди и, особенно, к чувствительным соскам. В ту ночь Чан засыпал абсолютно счастливый и спокойный, будто его мир, наконец-то, обрёл стабильность и задвигался по правильной орбите, а утром ласково будил Сынмина ленивыми поцелуями в щёки и шею, чтобы заставить встать и позавтракать. Еды всё ещё не было, но зато была та самая недоеденная коробка лапши, которую Сынмин предусмотрительно спрятал в холодильник, будто знал, что утром он её доест. *** Чанбин: Эй, забыл сказать Чанбин: У Брайта есть девушка Чанбин: Но думаю, что это уже и не важно Чанбин: Ибо Сынмин мне тоже не отвечает. ***