Блядский Ким Сынмин

Чан озверел в тот же момент, как увидел пост, где незнакомый ему сраный актёршика назвал Сынмина, с которым он посмел сняться в отвратительной рекламе, больше напоминающей скрытую съёмку свидания, «обаятельным». О-ба-я-тель-ным. Нет, к сути не подкопаться. Сынмин действительно обаятельный и харизматичный, умеющий располагать к себе людей приятной застенчивостью, ослепительными улыбками и учтивыми манерами. Вот только Чану совершенно не нравилось, что кто-то помимо него считал Сынмина обаятельным. И не только считал, но вот так бессовестно произносил это вслух, словно их связывало что-то большее, чем одна условная съёмка. В то время как у Чана язык распухал и забивал глотку, когда подворачивалась возможность произнести что-то похожее. Информация о том, что этот актёр имел не иллюзорную возможность присутствовать на том же мероприятии, куда их пригласили, Чана скорее не успокоила, а наоборот ввергла в стадию панической тревожности, доходившую до заламывания рук и несправедливо грубого общения с Чанбином. Впрочем, нет. Чанбин заслужил и яростные взгляды, и увеличение количества дел, который Чан на него скинул под предлогом «Ты же хотел, чтобы я пошёл!». Правда Чанбин вместо того, чтобы злиться, почему-то ухмылялся, послушно всё конспектировал и заверял, что со всем справится. Да и… — Чан, в самом деле. Тебя не будет пару часов! Мир не схлопнется за это время, треки не превратятся в пыль, патенты не отзовутся, ноты не исчезнут. Чанбин, конечно, был прав, но Чану это всё равно не помешало накинуть на него составление групповых графиков, которые вообще-то делались в пятницу, а не в среду, и графиков пользования студиями. И почистить свои папки в облаке! И стол протереть, а то весь в пятнах от кофе! — Боже, Чан. Ты ведёшь себя как малолетка! — Хочешь остаться и студию помыть? Могу устроить. — Да всё что угодно, только свали уже. Чан свалил. И провел остаток дня до выхода, запершись в комнате и созерцая меняющую цвет от подсветки струю пара увлажнителя. Можно было бы позалипать в соцсети, но была высока вероятность наткнуться на треклятые склепанные под романтическую музыку эдиты с Сынмином и этим актёришкой. И прощай самообладание. Только жгучее неправильное желание разорвать собственными руками грудную клетку каждого, кто обласкает Сынмина взглядом. Потому что это можно делать только Чану. Пусть скрываясь, подглядывая исподтишка будучи абсолютно уверенным, что никто не спалит — ни сам объект тщательного наблюдения, ни снующие рядом мемберы. Но только Чану. Только. Вдох. Выдох. Спокойно. Мысленно посчитать количество ресничек у Сынмина, вспомнить все его родинки, визуализировать улыбку и смущённый румянец, воспроизвести в памяти их последний разговор про… о чём они там вообще говорили? Про футбольный матч… или бейсбольный? Чан, честно говоря, почти не слушал, только затаив дыхание наблюдал за взбудораженным Сынмином и кивал на всё, что по его мнению требовало кивка и исключало возможность преждевременного окончания разговора. Балансирующее на грани бездны самообладание постепенно возвращалось, пока телефон не разразился звуком приходящим друг за другом сообщений. Чанбин: Хэй Чанбин: Забыл сказать. Чанбин: Хотя не думаю, что это важно Чанбин: Но вдруг ты не знал Чанбин: Брайт снимался в бл-лакорнах Чанбин: Как думаешь, он затянет туда Сынмина?

***

Вечер тянулся до отвратительного медленно. Чан крутился в водовороте приглашенных гостей, их помощников, вспышек фотокамер, жеманных улыбок и фальшиво играющих простую мелодию приглашённых музыкантов. Его — не успевшего успокоиться после оглушительной вспышки гнева, сверкнувшей из-за сообщений Чанбина — раздражало здесь абсолютно всё: от яркого блеска хрустальных бокалов до сбежавшего, сразу как они переступили порог конференц-зала, Сынмина. Того самого Сынмина, который поморщился на Чановы слова о правилах поведения на больших мероприятиях. За время дороги они едва ли перебросились парой слов, а Чан чуть не окосел от частого скашивания взгляда в сторону сидящего рядом Сынмина, который выглядел слишком привлекательно в строгом смокинге. Чан облизал его взглядом сразу же, как тот присоединился к нему в салоне, и понял, насколько сложно будет сдерживаться весь вечер от желания залезть ладонью под пиджак, под которым, кажется, ничего не было. Они сидели в машине, стоявшей в очереди на парковку, и чтобы скрыть собственную нервозность и заполнить гнетущую тишину — Чан решил сделать то, в чём он хорош — раздать инструкции. Сынмин, конечно, обратил на него свой взгляд, насмешливо изогнул брови и в конце пламенной речи заметил: — Хён, я часто хожу на такие мероприятия, а ты нет. Так что это я должен проводить тебе инструктаж и говорить, с кем можно общаться, а кого лучше избегать. Он произнёс это с обманчиво мягкой вкрадчивостью, проникая каждой буквой под кожу, пуская по ней мурашки и оставляя горьковатый привкус молчаливого укора на языке. Чан облизнулся, чтобы растворить в слюне и сглотнуть неприятное послевкусие, толкнулся языком в щёку и кивнул, принимая шпильку. Ему не нравились такие вечера с большим количеством разномастного народа и в большинстве случаев ему удавалось их избегать. Он бы избежал и этот, если не чёртов Чанбин! Или чёртов Брайт! Или чёртов Чан, до сих пор не сумевший справиться со своей длительной одержимостью и сейчас с громадным неудовлетворением в глазах наблюдавший, как менеджер, разъединив их, теснил Сынмина к нужной ему группе людей. Странно это. Чан одновременно хотел остаться рядом с Сынмином и хотел быть от него как можно дальше, чтобы не порождать неловкие паузы молчания. Потому как любой разговор здесь, в этом пропитанном лоском и роскошью месте, казался до клоунского издевательским. Сплетничать про гостей они оба не любили, для этого сюда надо было тащить Чонина или Ликси, они, конечно, могли создать видимость интеллигентной беседы и с беспристрастными лицами обсуждать вечно заканчивающуюся газировку в автоматах компании, но… Они ведь могли об этом поговорить и не здесь? Или не могли…? Чан настолько привык сторониться Сынмина, что даже на обычный разговор его не хватало. Ему казалось, что если они постоят рядом больше пары минут, то Сынмин своими умными глазами прочитает Чана от макушки до кончиков пальцев ног и поймёт всё, что тот скрывал от него на протяжении длительного времени. Угораздило же Чана заболеть тем, кому голова дана не только для красоты, но и для ума. Сынмин умел лучше всех вычислять ложь, умел первым замечать недомогание других, умел смотреть на ситуации под другим углом. Умел лгать сам. Но не часто прибегал к этой способности, первостепенным считая откровенность и искренность. Тем не менее лгать он умел до виртуозного хорошо. И не так, как делал в шоу, когда по горящим ушам и прорывающейся улыбке всё становилось понятно, а так, что никто и не догадается, пока всё не вскроется. Обычно Сынмин лгал, защищая мемберов. Хотя «лгал» это слишком сильное слово для его искусного владения языком фактов. Сынмин скорее недоговаривал и утаивал, переключал внимание и усыплял бдительность. И Чан к своему стыду считал проявление такой двойственности дико сексуальной. Когда Сынмин сначала выдавал сам себя хохотом и смиренно принимал кару от разъярённого Минхо, которому он налил воды за шиворот, а потом серьёзно и честно отвечал менеджеру, что слышал сопение Феликса в спальне, а значит он никуда не выходил ночью, в то время как вся группа знала иную правду. Чан вздохнул и потряс головой. Мысли, конечно, от этого жеста не разлетелись, но стало как-то полегче. Он думал найти приятный угол и засесть там, но поймал взгляд менеджера, который настойчиво кивал в сторону, указывая, к кому стоило подойти и поздороваться. Натянув приветливую улыбку, Чан двинулся вперёд и добрался до господина Чхве быстрее, чем бежавший с другой стороны сотрудник конкурентного агентства. Разговор был обтекаемым, приправленным тонной пустых предположений и несмешных шуток. Чан развлекал себя тем, что раз в минуту сканировал зал, чтобы следить за точным месторасположением Сынмина, который перетекал из одной группы людей в другую, как послушный поток реки. Он улыбался, кланялся, смеялся, прикрывая рот своей длинной ладонью, смущался комплиментов и становился всё дальше от Чана. Закончив с Господином Чхве, Чан оказался во власти двух женщин, бывших главными редакторами журналов, от них перешёл к знакомым по индустрии лицам, и в итоге оказался пойманным одним из знаменитых фотографов, с которым они в своё время так и не смогли договориться об индивидуальной съёмке. Чан хотел быстро отбрехаться и отойти к сцене, где скоро должен был начаться концерт, но в итоге провёл в компании настойчивого, но приятно настойчивого мужчины дольше, чем предполагал и в некотором роде расслабился. Фотограф забавно морщил лицо и немного сплетничал о гостях, рассказывал о своей выставке, он обволакивал своей речью, погружая в какой-то транс, через толщу которого было сложно прорваться. Он часто касался — то хлопал по плечу, то брал под локоть, то наклонялся ближе к лицу и губами касался уха, то трогал ладони Чана, словно специально искал тактильный контакт и ждал, что Чан ответит ему тем же. Но Чан целиком отдался небанальной беседе и позволял себя трогать, считая это нормальной особенностью. Он и сам частенько касался людей при разговоре, чтобы установить связь и показать свою предрасположенность. Фотограф настолько увлёк его, что Чан забыл о важной миссии. Спохватившись в возникшую паузу, он лихорадочно забегал взглядом по залу, выискивая нужного ему человека. Сынмин стоял достаточно далеко, в окружении женщин среднего возраста, которые вполне могли оттягать его за щёки, и Чан не мог рассмотреть его лицо из-за снующих туда-сюда людей, но отчего-то по спине вниз прошлась будоражащая волна мурашек, когда мозг допустил мысль, что Сынмин в этот момент смотрел прямо на него. Они стояли на достаточном расстоянии друг от друга и обладай Чан стопроцентным зрением, то всё равно не увидел бы поджатых губ и сузившихся глаз, но странное напряжение исходившее от Сынмина достигло его и сильно ударило по затылку. Сделав над собой усилие, Чан отвел взгляд, скользнул им дальше, тщательно проверяя — пришёл ли на мероприятие тот актёр, который снимался с Сынмином в рекламе, но не заметив его присутствия, выдохнул и вновь обратился к фотографу, коснувшись его плеча в извинении, что отвлёкся. Но продолжить приятную беседу не получилось. Чан как раз хохотал над очередной шуткой, когда его спины с мягкой настойчивостью коснулась ладонь, а рядом с правым плечом материализовался Сынмин и сдержанно поздоровался с фотографом. Тот, окинув Сынмина оценивающим взглядом, странно хмыкнул, коснулся ладоней Чана на прощание и ретировался, растворившись в толпе собравшихся около сцены гостей. — Нам тоже пора, — отрывисто произнёс Сынмин, и преувеличенная холодность в его голосе Чана смутила и обескуражила, заставив чувствовать себя младшим, за которым нужно следить. Более они не сказали друг друга ни слова: ни за весь концерт, ни дальше на ужине. Но Сынмин условно всегда находился рядом в двух-трёх шагах и периодически кидал на Чана недовольные взгляды, будто тот в чем-то провинился. После окончания вечера и церемонии прощания, они вместе вышли на парковку, где их около машины уже ожидал менеджер. Чан удивлённо вскинул брови, когда тот передал ключи Сынмину и в благодарность пару раз поклонился. — Спасибо, Сынмин! Ты здорово меня выручил. Бан Чан-ши, до встречи завтра в обед, — он поклонился и Чану, сбегая следом в противоположную сторону. — Что случилось? — недоуменно моргнул он, чувствуя раздражение от того, что его не предупредили о смене планов. — Менеджер-ниму надо срочно оказаться дома. Что-то с младшей дочкой, — ответил Сынмин, обходя сверкнувшую огнями машину. — Я сказал, чтобы он не беспокоился, и я довезу нас сам. Садишься? Он открыл дверцу со своей стороны и кивнул Чану, как бы намекая, что пора бы уже усесться и не задерживать людей, торопящихся уехать домой. Чан медлил, растерянно вглядываясь в уставшее лицо Сынмина. Его укладка растрепалась на ветру, глаза были прикрыты, словно хотели сомкнуться во сне. — Я могу сесть за руль, — предложил Чан, оценив своё состояние как лучшее из них двоих для вождения. — Нет, за руль сяду я. А ты садись рядом, — тоном не терпящим возражений отбрил Сынмин, и Чан на удивление повиновался и не стал раздувать конфликт из-за нетактичного обращения к старшему. Уж точно не Сынмина уличать в плохих манерах, да и он скорее всего сильно устал, поэтому тоже не хочет тратить время на разборки. Они выезжали с гостевой парковки безумно медленно. Чан ёрзал на сиденье, царапал ногтём ремень безопасности и периодически кидал взгляды на Сынмина, задерживаясь неприлично долго на его профиле. Жгучее желание толкнуться и прижаться губами к розовой щеке щекотало живот. Чтобы избавиться от неловкой тишины в салоне, Чан потянулся к панели, чтобы включить радио или какой-нибудь плейлист, но Сынмин, выведя машину на дорогу, мягко убрал его руку и внимательно вглядываясь зеркало заднего вида, твёрдо бросил: — Нет. Нам надо поговорить. — Поговорить? — тупо переспросил Чан, почувствовав как в груди остановилось сердце. Ему никогда не нравилась эта фраза. Она всегда сулила неприятности и не важно с кем предстояла беседа: с родителями, с менеджером, с директорами компании, с Минхо, решившимся признаться во влюблённости в одногруппника в самый неподходящий момент. — Да. Тебе не кажется, что нам уже давно пора поговорить? — Сынмин обернулся к Чану на секунду, но этой секунды хватило, чтобы увидеть безграничную решимость в темных глазах. Даже если Чан откажется, Сынмин всё равно начнёт говорить и от этого разговора никуда не деться. Глупо будет выпрыгивать из машины на ходу, лишь бы избежать неприятностей. Тем не менее Чан всё равно ухватился за ручку двери и чертыхнулся, заметив, что дверь заблокирована. Блядский Ким Сынмин! В груди смерчем закручивалось громадной силы подозрение, что это всё неспроста. Неспроста, Чанбин уговорил Чана сходить на мероприятие, неспроста менеджер их оставил вдвоём, неспроста Сынмин заблокировал двери, будто догадывался, что у Чана хватит безумия и отваги вывалиться колобком из машины. — О чём? — вернув себе крохи самообладания, спросил Чан и прочистил горло. Дискомфорт был практически осязаем и крепко держал за поджавшиеся ягодицы. — Например, о том, что я тебе не нравлюсь? — с яркой злостью выплюнул Сынмин. Его пальцы сильнее сжали руль, на ладони проступили тонкие венки от напряжения. Чан ожидал любого повода для разговора, от «Прекрати смотреть на меня, словно я кусок мяса» до «‎Отдай мне все права на свои песни», но точно не того, что в итоге было произнесено и по своей сути ни капли не отражало действительность. — Ты мне нравишься, — выдохнул Чан и зарделся, осознав, как двояко это прозвучало, но вот только Сынмина это нисколько не убедило — он хмыкнул и плавно повернул руль, сворачивая в сторону. — Чуть больше искренности, хён, — саркастично пробормотал Сынмин и покачал головой. — Я искренен! — подпрыгнул ужаленный чужим недоверием Чан. — О да, — дьявольски захохотал Сынмин, но хрустящие нотки обиды в голосе ему скрыть не удалось. — Именно поэтому ты отказываешься со мной гулять, перестал ходить на репетиции к хёнам, когда там есть я, и даже запись моих партий отдал Чанбину именно потому, что я так сильно тебе нравлюсь! «Именно так!» — хотелось заоорать Чану, потому что Сынмин был прав, черт возьми! — «Ты мне так сильно нравишься, что мне тяжело находиться рядом с тобой и не иметь возможности коснуться тебя не как одногруппника, а как кого-то, кто живёт в моих мыслях чаще, чем тексты песен!» Но вместо этого он решил выбрать путь оправданий. Жалких, глупых, картонных. — Ты же знаешь, что я не люблю гулять! Репетиции у хёнов неудобно стоят, я не успеваю! А запись… тебе комфортнее с Чанбином, и я уступил, чтобы больше не конфликтовать. Судя по тому, как побелели костяшки у сжавшихся вокруг руля пальцев Сынмина, а на щеке дёрнулся нерв, сказанное ему категорически не понравилось. Атмосфера в салоне из напряженной превратилась в гнетущую, разряженную — поднеси спичку и воздух вспыхнет, поглотив безудержным пламенем двух людей внутри. Чан уже чувствовал как невидимый огонь лизал ему пятки. — Окей, — кивнул Сынмин после некоторой борьбы с самим собой. — Насколько я знаю, Чонин уехал к родителям и ты будешь один. Составить тебе компанию за ужином? Чан вспыхнул и покрылся ледяной корочкой только представив, насколько сильно будет накормлена его одержимость, когда он останется с Сынмином наедине. Нет, такого точно нельзя допустить! — О, я привык ужинать один. Чонин часто вечерами где-то гуляет. Не стоит из-за меня менять планы. — Чан пытался звучать приветливо и ласково, как если бы старший брат разговаривал с младшим. Неуправляемым младшим братом, который, если что-то вбил себе в голову, то с намеченного пути он уже не сойдёт. — О, я их не меняю! — на удивление весело воскликнул Сынмин и, повернувшись, насмешливо добавил, глядя Чану прямо в глаза: — Наоборот, я ему чётко следую. Он отвернулся к дороге, а метафорические языки огня уже вовсю лизали икры и колени, подбираясь к паху. Чан вцепился в ручку двери с таким ярким отчаянием, словно она могла ему помочь чем-то ещё, кроме как охладить вспотевшую руку. Какова вероятность, что и Чонин оказался сегодня вечером у родителей неспроста? Что, если это всё, чётко выстроенная схема, и на самом деле Чан сейчас ехал не домой, а в подстроенную ловушку. — У тебя свободный вечер, — меж тем уверенно продолжил Сынмин, будто знавший, чем Чан планировал заниматься после мероприятия. — У меня свободный вечер. Покушаем вместе? — Боюсь, у меня ничего нет в холодильнике, — предпринял Чан последнюю попытку, такую же жалкую и картонную, как и его оправдания несколькими минутами ранее. Сынмин серьёзно кивнул, полез рукой в карман, чтобы затем протянуть Чану свой телефон и не оставить и крохотного выбора. — Закажи доставку. Иконка приложения на втором экране. — А пароль? — Двадцать пять, ноль семь, ноль пять, — бодро отрапортовал Сынмин и на щеке его расплылось пятно румянца. Чан разблокировал телефон, нашёл иконку приложения, зашёл в меню и только тогда его мозг, всё это время крутивший в голове набор продиктованных цифр, осознал их смысл. — Это же… — начал было он и осёкся, не зная, как продолжить. Горло сковало лёгкое смущение, ладони снова вспотели. — Да, — не дождавшись продолжения, подтвердил Сынмин. Чан поднял взгляд, внимательно вглядываясь в красную щёку, прямой нос, закушенную губу, скользнул к напряжённым рукам, вцепившемся в руль, и перевел его на дорогу, узнавая её. Совсем скоро они подъедут к его дому. Тот огонь, что лизал ему коленки вдруг умерил пыл и теперь просто тепло дразнил их и щекотал. В груди соразмерно потеплело, и Чан вдруг почувствовал себя дураком. Самым настоящим дураком, трусливо бегающим от себя и своей дурацкой одержимости. И наверняка, если бы он позволил себе принять тот факт, что его одержимость с каждым годом всё больше вырождалась в чистое искреннее чувство, то и события могли бы развиваться иначе, и возможно Сынмину не пришлось бы расставлять ловушки, чтобы поймать Чана хоть как-нибудь. Оформив заказ, Чан не отдал телефон обратно, а оставил у себя, зажав его вместе с руками между своих коленей. Они подъезжали к дому, и у Чана оставалось не так много времени, чтобы подумать и решить в конце концов, чего он хотел на самом деле. И если он продолжал выбирать тактику трусливых побегов, то предстояло придумать какое-то более весомое оправдание, которое бы не звучало так же жалко, как два предыдущих.