Ты мой самый лучший и первый -
13 октября 2025 г., 12:19
«Есть то, что, однажды полюбив, ты продолжаешь любить вечно. И, если ты пытаешься их отпустить, они просто, сделав круг, возвращаются обратно к тебе».
«Kill Your Darlings» 2013
***
Морозный ветер забирается под ребра. Запах разлитого пива смешивается с гнилью мокрых листьев. Сквозь открытые окна у кого-то звенит будильник. Узлы веревочной качели больно впиваются в спину – и он этого не чувствует.«Не чувствую»
Мысль электричеством бежит по позвоночнику и больно бьет в голову. Сердце стучит отчетливей, громче. Что-то внутри него пульсирует, пульсирует, пульсирует, пульсирует…ощущение, как будто огромная волна то накрывает собой берег, то уползает назад и потом снова возвращается, с таким же шумным грохотом. Только каждый раз хлещет сильнее. - Сука… Он шепчет еще пару слов себе под нос, сидя на краю качели. Пульсирует. Беспомощно прячет лицо в ладонях, царапает ногтями лоб. Все еще пульсирует…От накатившей боли зубы сжимают губы до кровоподтеков и красные капли с привкусом железа попадают в рот, неприятно щекоча рецепторы. След от бессонной ночи никогда не остается незамеченным; голова набухает изнутри, веки слипаются, тело тяжелеет, тошнота подходит к горлу и кажется, что тебя вот-вот вывернет наизнанку. Хочется ускорить момент, чтобы после стало легче. Чтобы после продолжить не спать. Чтобы после продолжить жить. Чтобы после забыть о ночи без сна. Но этого не происходит. Весь спектр побочных эффектов бодрствования заседает глубоко внутри и червем высасывает силы, парализуя мозг. Способность думать отключается и это, пожалуй, положительный результат. Он бредет по аллеям, припудренным холодным розовым рассветом и нет ничего замечательного и романтичного в девственном свете солнца. Многие по глупости предпочитают тьме свет, но утро - самое предательское время суток. Оно бесстыдно проникает в те укромные уголки души, опрометчиво открытые ночью. И теперь, почему-то, становится стыдно.«Почему?»
Вопрос так и остается не отвеченным: и в голове, и в телефоне. Потому что страшно давать ответ на такое – особенно себе самому. Потому что любая фраза - неправда. Потому что еще не существует таких слов, букв, звуков, мимики, жестов. Потому что нет имени для такого рода чувств. Потому что нет чувств. И это нормально... И все действительно нормально, и Келлерману совсем-совсем не больно, и зияющая дыра внутри ненастоящая, и ему точно-точно не нравится Тэнэ. Это все из-за ночи. Или, может быть, из-за дешевого вина из супермаркета, из-за громкой музыки, из-за ярких царапин на прозрачной коже, из-за хриплого голоса, из-за запаха сигарет и лавандового шампуня, из-за резкого горячего выдоха, из-за холодных ладоней, из-за притягательных глаз, из-за сухих губ.«Из-за ночи»
Хочется умереть, но не и не хочется тоже. Лучше исчезнуть, раствориться в прозрачном предрассветном воздухе и никогда больше не жить и не чувствовать. Не чувствовать нежные касания, неумелые ласки губами и странного-странного взгляда чернеющих глаз. И не влюбляться, и не влюблять. Протяжная нота «ля» раздается по парку - уведомление. «Я на месте. Жду» Он ждет. Только Келлерман не понимает зачем. Зачем так себя мучить. Но идет, потому что там он, а остальное второстепенно.***
— Т-тэнэ, ты знаешь… — слова переплетаются друг с другом неумело и криво. — Ты мой самый лучший и первый друг…Знаешь же? Согласное мычание раздается справа, совсем близко. Они лежат на низких, мягких подушках-креслах, в которых тело тонет, как в теплом болоте. В венах вместо крови — палёное вино, терпкое и горячее. Комната пахнет чем-то липким: смесью дешёвого алкоголя, перегретого воздуха и лавандового освежителя, который раз в несколько минут прыскает откуда-то из темноты. С балкона тянет влажным ветром, но духота всё равно не уходит. Внизу хрипят колонки, разрывая ночь захудалой попсой. — Дома… пахнет также. — Что? — Лавандой. — дыхание справа вдруг касается шеи, и Келлерман вздрагивает. — У тебя шампунь такой. Пахнет также - лавандой. Он уже решил для себя — всё ясно, всё разобрано по полочкам. Никакой ерунды, никаких нелепых мыслей. Просто друг. Но голова Кенига мягко скользит к нему на плечо и черные волосы касаются щеки, и они вправду пахнут лавандой — слишком сладко. Слишком близко. Он чувствует, как дыхание Тэнэ становится ровнее — то ли расслабляется, то ли засыпает. Плечо под головой чуть тяжелеет, будто доверие можно измерить весом. Хочется сказать хоть что-то, чтобы разрядить эту странную двусмысленную обстановку, но липкий комок мыслей не хочет распутываться и превращаться в слова. Келлерман думает, как глупо всё это выглядит со стороны: двое полупьяных друзей, жара, вино, запах лаванды. Если бы кто-то вошёл сейчас — засмеялся бы. Но никто не войдёт.«Никто не войдет»
И почему-то именно сейчас становится жарче. — Слушай, Тэнэ… — слова сами цепляются друг за дружку. — А ты…хочешь…ну… Он останавливается, потому что не знает, что именно хотел предложить...Но вдруг чувствует, что если еще хоть секунду об этом подумает, хоть секунду помедлит, то точно все испортит. Точно упустит момент. Точно поймет о себе то, что так старательно скрывает. Тэнэ поворачивает голову и их лица оказываются ближе, чем должны быть. Тише становится даже музыка — или это просто уши отказываются слышать всё, кроме дыхания? — Что? — шепчет Кениг и его голос утопает в душном ночном сумраке. Мягкое касание взгляда — пленительные чёрные глаза, такие красивые, такие до невозможности грустные, будто держат в себе целое море, где волны знают больше, чем кто-либо другой. Глаза – такие знакомые и неизведанные одновременно. И в одно мгновение этот взгляд рушит все стены, которые Келлерман так долго и старательно выстраивал. «Скажи. Просто скажи — что это ради смеха, ради опыта, ради чего угодно. Скажи, скажи, скажи, скажи...» - Давай я научу тебя целоваться. Это не вопрос. Это шутка. Совершенно точно шутка. Он даже усмехается, чтобы это звучало легче, чем есть. Но смех тонет где-то между дыханиями, и он смотрит на губы, на их ленивый изгиб в темноте, и где-то глубоко в груди поднимается странное, неровное тепло. И было сотни-тысяч-миллион вариантов сказать "нет", сказать, что это чушь, сказать, что Келлерман ебанулся. Потому что Кениг знает, что Дэмон не умеет целоваться, знает, что потом все перевернется с ног на голову, знает, что потом оба пожалеют, знает, что они еще недостаточно пьяны. А еще он знает, что больше всего в жизни хочет научиться целоваться с Келлерманом. Теплые губы касаются щеки, робко, неумело, и руки невесомо сжимают плечи. Келлерман выстраивает лёгкую дорожку поцелуев от уголка губ к выступающим ключицам - тяжелый выдох доносится сверху - слегка кусает бледную кожу и тут же покрывает ее поцелуями - чужие руки гладят его по горячей шее. Он поднимает голову и губы встречаются снова — чуть увереннее, чуть медленнее, и в этом движении больше нет страха, больше не кажется, что это неправильно. Только тихое блаженство, будто они делали это всегда. Кениг осторожно тянет его ближе, чтобы удержать равновесие, но оба падают на подушки, пропахшие алкоголем. Их дыхания смешиваются, становятся одним целым... Вкус Келлермановских губ — немного горечи, немного вина, немного ночи. И хочется рассыпаться на мелкие кусочки и навсегда остаться в этот душном приторно-сладком вечере. И хочется навечно чувствовать под кофтой ласкающие тело руки. Хочется всегда-всегда учиться целоваться вдвоем.***
Ржавый холодный забор, голые кривые кусты, бетонное здание в вульгарных граффити, курящий парень в знакомой куртке – он пришел. Верхушки деревьев прячет густой туман и мокрый асфальт сливается с горизонтом. Фонари измученно мигают и лампочки внутри издают страшный скрежет: ощущение, что они больше не выдерживают и вот-вот погаснут. Вместо привычного приветствия лишь кивок головы – уже очень много для них двоих. Дрожащие от холода пальцы достают чуть намокшую сигарету. Пластмассовая зажигалка освещает бледное лицо и в этом холодном утре оно кажется единственным источником тепла. Клубы табачного дыма развиваются в воздухе. — Тэнэ, у тебя осталось еще? — Это последняя. — Дай мне. — Я уже сделал затяжку... — Все равно дай. Келлерман чувствует мокрый след губ и затягивается так, как будто хочет выкурить все за один раз. Как будто хочет заполнить легкие дымом и задохнуться. Как будто хочет еще-один-последний-раз почувствовать вкус
