Конный поводок

На кухне стояла небольшая дымка, которую разбивали пробивающиеся сквозь занавески солнечные лучи. Готовить Кихун не очень любил, потому что этот навык давался ему откровенно тяжело. Для приготовления одного сносного блюда ему требовалось хотя бы раз сжечь все содержимое сковороды или кастрюли, несколько раз спутать граммовки специй, соли и сахара, и только потом, возможно, получалось что-то съедобное. Вот и сейчас на него со стола смотрела стопка панкейков, приготовленных с четвертой попытки. Первые три партии отправились в мусорное ведро — одна пригорела до угольной черноты, вторая осталась сырой внутри, третья развалилась бесформенными комками. Эти, четвертые, выглядели почти прилично: золотистые, ровные, пахли ванилью и карамелью. Правда, кухня теперь напоминала поле боя — раковина полна грязной посуды, на плите застыли брызги теста, а на полу красовалось подозрительное пятно от пролитого молока. Приступит к уборке чуть позже, ничего страшного. Чем перед Каен провинился кимпаб, что в последнее время она практически всегда просила завтраки из европейской кухни, оставалось загадкой. Может, насмотрелась роликов в ТикТоке. Может, подруги в школе хвастались домашними круассанами. А может, просто решила усложнить отцу жизнь. Теперь он, довольный своим долгожданным успехом, бездумно листал ленту в Инстаграме, устроившись за кухонным столом и подперев щеку ладонью. Инстаграм оказался не так плох, как Кихун считал еще совсем недавно. В рекомендациях появилось что-то помимо лошадей, и он с облегчением хватался за любой контент с щенками, котятами и вырезками из дорам. Все лучше, чем в сотый раз натыкаться на фотографии разных манежей, плацев и конских морд всевозможных мастей крупным планом. Пользователь HwwangInHo дополнил свою историю: 👋 Внезапное push-уведомление отвлекло его от очередного рилса. Он потянулся, чтобы смахнуть раздражающую плашку, мешающую просмотру нарезки вполне интересной дорамы. Промахнулся. История загрузилась. Видео. Кихун прищурился, обреченно вглядываясь в экран. Кажется, место знакомое — где-то на территории конно-спортивного комплекса. Инхо стоял рядом со своим конем, который терпеливо стоял на развязках, приподняв одну из задних ног. В руках у тренера было что-то вроде поливочного шланга, из которого била струя воды. Обычная картина — владелец моет коня после прогулки. Но. Он замер, когда камера чуть сместилась, показывая Инхо в полный рост. Белая майка. Которая, очевидно, попала под перекрестный огонь — то ли лошадь дернулась, то ли шланг предательски брызнул не туда. Ткань намокла и прилипла к телу, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Став полупрозрачной, она практически не скрывала рельеф под ней. Кихун сглотнул. Инхо на видео рассмеялся — беззаботно, легко, явно не придавая значения своему внешнему виду. Провел рукой по мокрым волосам, отбрасывая их со лба, и снова направил струю на лошадь. Северус на мгновение прижал уши к затылку, а после начал махать передней ногой, стуча по бетонному полу. Судя по всему, ему не нравились такие масштабные водные процедуры и он совсем не жалеет о своей проказе. — Черт, — тихо выдохнул Кихун, чувствуя, как предательски горят щеки. Признавать свое поражение не хотелось, особенно после всех намеков и подколов Санву. Продолжить просмотр означало признать, что его друг был прав. Что его раскусили еще до того, как он сам успел что-то понять. Раскусили еще в первый день. Он был так предсказуем? Или сам накручивал себя почем зря? Сон отвел взгляд от экрана. Посмотрел в потолок. Потом снова на телефон. Видео уже закончилось, но он знал — достаточно тапнуть, и оно запустится заново. Палец предательски коснулся экрана. Видео пошло по второму кругу. Кихун застонал, зажмурившись и откинув голову назад. Ну почему? Почему именно белая майка? Почему именно так она облегала фигуру? И почему Инхо выглядел таким… естественным, совершенно не осознающим, какой эффект производит? Мог бы подумать о том, как девочки-подростки, подписанные на него, будут реагировать на такие выходки. Девочки-подростки и Кихун. Видео запустилось в третий раз. Он сдался и просто смотрел, чувствуя, как сердце отбивает неровный ритм где-то в горле. Может он уже не так молод, но все еще глуп, чтобы все-таки наступить на те же грабли. Но эти — новые, может будет не так больно, когда ударят. От четвертого просмотра и окончательного разочарования в себе Кихуна спас будильник. Не его — Каен. Он слышал, как обреченно девочка простонала от раздражающего звука и минутой спустя проскользнула в ванную, чтобы привести себя в порядок. Телефон на столе вновь завибрировал. Конечно, куда без главного вестника апокалипсиса? Санву. 9:03 Доброе утро, страна! Проснулся? А вот твой тренер уже на конюшне готовится к встрече с тобой Санву. 9:04 Ты уже посмотрел его сторис? Ай-яй-яй🔥 Санву. 9:04 Кихун, ты жив? Как настроение, как сердцебиение? Кровообращение в порядке, приливает куда надо? Санву. 9:05 Понял. Пересматриваешь сидишь. Слюни вытри, не забудь.

Ненавижу тебя.

9:06

Санву. 9:07 Это ложь. Сам говорил, что я тебе как брат. И ты любишь меня Санву. 9:07 Но тренера своего любишь больше 😞

***

Месяц. Весь чертов месяц, каждый его день Санву вкидывал хотя бы один небольшой намек. Да если бы он не надоедал со своими шуточками, Кихун бы в жизни не обратил внимание на Инхо. Нет, не его типаж. Совсем. И смущается он не от взглядов и мимолетных прикосновений Хвана, а от того, что его друг обязательно использует это в качестве очередной неуместной, глупой подколки. Очередная тренировка — очередное испытание. По расписанию, которое было согласовано с Инхо, их занятия проходили два раза в неделю — по выходным. Просить от Каен хорошей учебы в обмен на ее новое хобби не представлялось возможным, потому что девочка и без того училась отлично. И за четыре недели, когда ее расписание стало еще плотнее, никаких изменений в успеваемости не произошло. А вот Кихуну пришлось менять свое рабочее место. Чаще всего он просто брал с собой ноутбук и что-то увлеченно печатал прямо на манежных трибунах, периодически поднимая взгляд, чтобы проследить за дочерью. Деревянные скамейки не отличались удобством, зато отсюда открывался отличный обзор на весь манеж — Каен всегда была в поле зрения. Когда на тренировки их подвозил Санву, они располагались в небольшой комнате отдыха — уютном помещении с кожаным диваном, журнальным столиком и маленькой кухонной зоной. За несколько визитов они даже успели завести собственные кружки в шкафчике с посудой: у Санву — лаконичная черная, у Кихуна — с каким-то нелепым мемом. Когда тренировка вот-вот должна была закончиться, они оба приходили в манеж. Оба, потому что дорогой друг не желал упускать ни единого шанса поразвлечься. — Ты знаешь, что он только что третий раз посмотрел сюда? — Не знаю и знать не хочу. — Врёшь. Ты прекрасно знаешь. Потому что тоже смотришь. — Санву повернулся к нему, сложив руки на груди. — Слушай, я устал. Давай начистоту: он тебе нравится? Хотя бы немного? — Нет. — Слишком быстрый, слишком резкий ответ. Нечестно. — Кихун. Ну мне-то можно. — Нет. — В смысле «нельзя даже Санву» или в смысле «Нет, не нравится» никто не уточнил. — Сон Кихун. — Измученный вздох напротив означал капитуляцию. — Не знаю. Может быть. — Вот! — Санву победно ткнул пальцем в грудь Кихуна. — Наконец-то! Первый шаг к исцелению — признание проблемы. — Это не проблема, потому что ничего не будет. — Почему? — наигранное разочарование в голосе резало слух. — Потому что он тренер Каен. Потому что я не хочу усложнять. Потому что… — Кихун запнулся, — потому что я не уверен, что он вообще… Ну, в смысле… — В смысле, что это взаимно? — Санву хмыкнул. — Я видел, как он на тебя смотрит. Если бы взгляды материализовались, ты сидел бы передо мной голый и щедро покрытый засосами. — Кихун закрыл лицо руками. — Господи, за что мне это… — За то, что ты упрямый идиот, который не видит очевидного. Знаешь, мне для этого даже очки не нужны. — Санву похлопал его по плечу. — Но ничего, я прослежу, чтобы вы оба не сдохли от взаимного недосказанного влечения. Я хороший друг. — Ты ужасный друг. Проблема с транспортом в моменты, когда друг не мог играть роль личного водителя, решилась тоже легко, по крайней мере, так казалось Кихуну. Он просто заказывал машину примерно за полчаса до того, как тренировка подходила к концу, и упорно отказывал Хвану в его предложениях подвезти. — Не стоит беспокоиться, машина вот-вот приедет, — каждый раз повторял Кихун с вежливой, но непроницаемой улыбкой. — Мне все равно по пути, — так же упорно настаивал Инхо. — И не так скучно одному в дороге. — Правда, не нужно. С каждым отказом лицо Инхо становилось все более серым и хмурым, словно он физически ощущал ту дистанцию, которую Кихун методично выстраивал между ними. В голосе все чаще слышалась усталость — не от физической нагрузки, а от чего-то другого, невысказанного, застрявшего где-то в груди тяжелым камнем. Он перестал улыбаться после очередного «нет», только кивал коротко, сжав губы в тонкую линию, и уходил к машине, сутулясь чуть больше обычного. Хван упорно не понимал, что было не так и почему он раз за разом получал отказ. Мысли путались, складываясь в тревожную мозаику без четкой картины. Почему Кихун предпочитал лишний раз потратиться, неудобно поторопиться или, наоборот, подождать машину эконом-класса — лишь бы не сесть в комфортный салон рядом с Инхо? Что он сделал не так? Где переступил невидимую черту и когда вообще успел? Эти вопросы преследовали его, всплывая в самые неожиданные моменты — за рулем, во время тренировок, когда Кихун вновь избегал зрительного контакта, да даже перед сном. Инхо не привык к отказам, но дело было не в уязвленном самолюбии. Это было что-то другое, более глубокое — непонимание, смешанное с растущим беспокойством и странным, почти болезненным желанием исправить то, что, возможно, он даже не ломал. Мелочно, но его это не смущало. Кихун думал, что эти жесты доброй воли вот-вот закончатся. Что Хван наконец устанет от его холодных отказов и вежливых отговорок, перестанет искать его взгляд через манеж, когда Каен выполняла вольт по ближней к отцу стенке. Но этого не происходило. И Кихун по-прежнему ловил себя на том, что растирает покрасневшие уши всякий раз, когда Инхо снова ловил его взгляд и легко, почти беззаботно улыбался — так, будто не замечал всех этих жалких попыток выстроить между ними непроницаемую стену. «Он просто вежливый», — успокаивал он сам себя, стоя у бортика манежа и делая вид, что сосредоточен на дочери. Каен как раз проезжала жерди, и Инхо шел рядом, поправляя ее посадку, подбадривая негромкими репликами. Профессионал. Хороший тренер. Ничего личного. Но потом тренер поднимал голову — и их взгляды встречались. Всего на секунду. И в уголках его губ появлялась та самая улыбка: чуть насмешливая, чуть теплая, определенно знающая. Кихун отводил глаза первым. Всегда первым. И его уши всегда предательски горели. Катастрофа произошла неделю назад. Инхо снова предложил подвезти их до Сеула, будто и не было почти десятка отказов до этого. Голос у него был ровный, но в интонации проскальзывало что-то упрямое — он явно не собирался отступать. Услышав очередное «Не нужно, спасибо», сопровождаемое бессменной яркой улыбкой, Хван не развернулся в сторону парковки, а сделал несколько уверенных шагов навстречу. — Кихун, я чем-то обидел вас? — Вопрос прозвучал неожиданно, почти резко. Кихун даже растерялся на секунду, не сразу нашёлся с ответом. — Что? Нет, с чего вы взяли? — В последние наши встречи вы будто избегаете меня, даже не смотрите в мою сторону по возможности, — Инхо сделал паузу, и его взгляд стал серьёзнее. — Я чем-то перед вами провинился? Может, вам просто не нравится моя компания или мне всё-таки действительно стоит приобрести машину поскромнее? Он подошёл почти вплотную, бесцеремонно нарушая личные границы. Кихун инстинктивно отступил на полшага назад, но спиной уткнулся в холодную стену — отступать было некуда. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, наполненным невысказанным напряжением. Сердце предательски упало куда-то вниз, к желудку, а по шее поползло неприятное тепло. Сон судорожно сглотнул, отведя взгляд в сторону — смотреть в прожигающие чёрные глаза с такого расстояния было невыносимо. Пальцы сами собой вцепились в ремешок сумки на плече, костяшки побелели от напряжения. — Вы… вы слишком близко, — выдавил он наконец, ненавидя, как предательски дрогнул голос. Уши горели так, что, казалось, их видно за километр. Он чувствовал себя нелепо — взрослый мужчина, а краснеет как подросток на первом свидании. Инхо не стал сопротивляться и сделал полшага назад, позволяя Кихуну шумно вдохнуть прохладный воздух. Пауза затянулась на мгновение, прежде чем Сон заговорил снова: — Я просто не хочу доставлять вам лишних неудобств. Вы ведь тренер, а не наш водитель. Некрасиво пользоваться вашей заботой. Мы не настолько близки. — Практически как скороговорку протараторил он, едва ли не захлёбываясь собственными словами в попытках придумать как можно больше правдоподобных отговорок. — Но мне удобно, — Хван упрямо стоял на своём. Его взгляд блуждал по зардевшемуся лицу напротив: от бегающих в панике глаз следовал по разгорячённым щекам к красным ушам и резко падал к поджатым, слегка искусанным губам. Всё за считанные секунды. — Вы сами не даёте мне шанса приблизиться к вам, Кихун. Упрямо «выкаете», когда я с первого дня говорю, что это ни к чему. И меня вынуждаете держать эту дистанцию. Кихун почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Приблизиться»? Что он имеет в виду? Дружеские отношения? Или… — Я не понимаю, о чём вы, — пробормотал он, всё ещё не в силах поднять взгляд. Сердце колотилось так громко, что, казалось, Инхо обязательно услышит. — Вы тренер моей дочери. Какая ещё близость? — Именно, — в голосе Хвана прозвучало что-то похожее на разочарование. — Тренер вашей дочери. Хотя я надеялся хотя бы на нормальное человеческое общение. Но вы… — он замолчал, будто подбирая слова. — Вы словно выстроили вокруг себя стену. И каждый раз, когда я пытаюсь сделать шаг навстречу, вы отступаете на два назад. Я лишь пытаюсь понять почему. Кихун наконец рискнул взглянуть на него. Инхо стоял всё так же близко, но в его позе не было давления — скорее усталость. Плечи чуть опущены, взгляд потяжелел, а в уголках губ застыло что-то между улыбкой и грустью. — Я не хочу вас обидеть, — тихо сказал Хван, и Кихун впервые услышал в его голосе неуверенность. — Если моё внимание вас тяготит, скажите прямо. Я отстану. Но если дело в чём-то другом… — он сделал паузу, и Кихун увидел, как сжались его пальцы. — Тогда дайте мне шанс это исправить. Сон прижался спиной к стене ещё плотнее, будто пытаясь раствориться в ней. — Вы не сделали ничего плохого, — выдавил он наконец. — Просто… я привык держать дистанцию. Со всеми. Это не личное. — Ложь прозвучала неубедительно даже для его собственных ушей. Инхо смотрел на него долго, изучающе, и Кихун чувствовал, как под этим взглядом рушатся все его жалкие защитные барьеры. Хван явно не верил ни единому слову. — Хорошо, — наконец произнёс он, и в его голосе появилась какая-то новая нота. — Тогда давайте так: после тренировки Каен я обычно занимаюсь бытовыми конными делами. Барьеры проверить, амуницию почистить, лошадей покормить, в конце концов. Родители и сами спортсмены иногда остаются помочь. Часть спортивного воспитания — чтобы дети знали, что конный спорт не ограничивается покатушками в седле, а лошадь не является спортивным снарядом. — Он сделал паузу, не отводя взгляда. — Составите компанию через неделю? Или вы снова умчитесь, едва тренировка закончится? Кихун открыл рот, чтобы отказаться — автоматически, рефлекторно, — но Инхо его опередил: — Если откажетесь, я буду знать, что вы действительно меня избегаете. И тогда у меня появится обоснованный повод выяснить, почему. — Лёгкая улыбка тронула его губы, но глаза оставались серьёзными. — А я могу быть очень настойчивым, Кихун. Спросите у Каен — она подтвердит. Ловушка захлопнулась. Отказаться — значит признать, что Инхо прав. Согласиться — значит провести с ним ещё больше времени, в том числе наедине, что было последним, чего хотел (и одновременно отчаянно желал) Кихун. — Один раз, — медленно проговорил он, чувствуя, как проигрывает эту битву. Но войну проигрывать он не был готов. — Просто помочь Каен. Это… это нормально для родителя. — Совершенно нормально, — эхом повторил Инхо, и улыбка на его лице стала чуть шире. — Другие родители часто остаются. Мы даже кофе пьём иногда. Обычное дело. Но то, как он это сказал, то, как смотрел — в этом не было ничего обычного. Кихун не нашел, что ответить. Потому что проблема была не в том, что Инхо предлагал что-то неуместное. Проблема была в том, что часть Кихуна — та самая предательская, иррациональная часть — отчаянно хотела, чтобы между ними было что-то большее, чем просто «тренер и родитель». И судя по взгляду Инхо, он это прекрасно понимал.

***

Санву. 9:10 Так вас подвезти сегодня? Я выбил выходной, чтобы насладиться вашими играми в горячо-холодно. Не лишай меня этого удовольствия, молю. Я не буду мешать, посижу в машине.

Через полчаса подъезжай.

Будешь отсвечивать — придушу.

9:13

Неделя пролетела слишком быстро. Кихун не успел морально подготовиться, хотя каждый день обещал себе, что придумает план, стратегию, хоть какое-то внятное объяснение. Но дни утекали сквозь пальцы, заполненные работой, домашними делами, бесконечными попытками не думать о предстоящей тренировке. В этот раз он не стал наблюдать за Каен на протяжении всего тренировочного процесса. То и дело выбегал на улицу для перекура, хотя обычно старался не курить так много. И вот он уже третий раз выходит из манежа, закуривая очередную сигарету дрожащими пальцами. Зажигалка щёлкает со второго раза. Дым обжигает лёгкие — слишком глубокая затяжка. Санву с самой парковки видит, что что-то не так, и решается нарушить данное обещание не отсвечивать. — Ты чего тут маячишь? — он хлопнул друга по плечу так неожиданно, что Кихун вздрогнул и выронил сигарету. Окурок покатился по асфальту, оставляя за собой тонкую дорожку искр. — Раньше ты так не нервничал. — Морально готовлюсь, — выплюнул Кихун и поднял окурок с земли, стряхивая пепел с пальцев. Табак горчил на языке. — Инхо в прошлый раз попросил остаться после тренировки сегодня. Помочь с уходом за лошадьми. — И? — И сказал, что если я откажусь, будет знать, что я его избегаю. — Кихун достал ещё одну сигарету, хотя предыдущую только что затушил. Пачка уже наполовину пустая, хотя утром была полной. — И что у него появится повод выяснить, почему. — Ничего себе. — Санву медленно присвистнул, и на его лице расцвела такая довольная улыбка, что Кихуну захотелось его ударить. — Да он же тебя в угол загнал! Красиво, надо признать. Элегантно. — Он поправил очки, которые съехали на кончик носа. — Ты либо признаёшь, что избегаешь его, либо соглашаешься проводить с ним время. Шах и мат. — Заткнись. Это не смешно. — Кихун затянулся так резко, что закашлялся. — Я не хочу всё усложнять. Каен только начала заниматься, ей нравится, у неё хороший тренер… — Который запал на её отца. — Санву не удержался, и в голосе прозвучало плохо скрываемое веселье. — Мы не знаем этого наверняка. — Новая затяжка. Наконец-то ударило в голову, расслабило напряжённое тело. Плечи чуть опустились, дыхание выровнялось. — Кихун, — Рука опустилась другу на плечо. — Мужик буквально сказал тебе, что будет настойчиво выяснять, почему ты его избегаешь. Это не двусмысленность. Это прямое заявление о намерениях. — Да плевать. Останусь, потаскаю сено, помогу Каен отнести седло в амуничник и уедем домой. — Может, поговорите наконец? Как взрослые люди. — Санву вытащил остаток сигареты из чужих рук и сделал затяжку. — Пора бы уже, на самом деле. — Ненавижу тебя. — Держи меня в курсе. — Он убирает окурок в пустую пачку своих сигарет, чтобы не разбрасывать мусор на этой вылизанной территории. — И постарайся не сбежать в этот раз. Мужик-то хороший, а ты нос воротишь, только потому что двадцать лет назад наткнулся на мудака. Санву развернулся на пятках и направился обратно к машине лёгкой, почти танцующей походкой. Не дойдя до водительской двери, он обернулся через плечо и показал большой палец вверх, широко улыбнувшись во весь рот. Придурок. Остаток тренировки Кихун сидел смирно, на своём обычном месте на трибунах — в самом углу, откуда открывался лучший обзор на весь манеж. Сегодня Каен впервые пробовала проехать галопом без корды — настоящий прорыв после недель подготовки. Кихун наблюдал, как дочь сосредоточенно сжимает повод, как её спина выпрямляется в попытке удержать равновесие, когда Хавейл переходит с рыси на более быстрый аллюр. Получалось неплохо — движения становились плавнее, увереннее, — но с балансом в левую сторону стоило ещё поработать. Это стало очевидно, когда на очередном круге девочку заметно качнуло влево, корпус накренился опасно, и она бы точно свалилась, если бы Инхо вовремя не подал резкую голосовую команду, остановившую лошадь. После возвращения в конюшню, когда Каен спешилась и начала благодарно похлопывать Хавейла по шее, Инхо оставил их, коротко бросив что-то о необходимости запарить коню еду. Его широкая спина мелькнула в дверном проёме и исчезла, оставив Кихуна наедине с дочерью и фыркающей у самого уха лошадью Каен попросила отца помочь расседлать Хавейла, и Кихун с готовностью согласился — рад возможности чем-то занять руки и отвлечься от навязчивых мыслей. Этот процесс сопровождался её оживлённым рассказом о том, каким на самом деле противным и вредным может быть этот жеребец. — Он как-то пытался укусить меня, когда я надевала на него уздечку — тараторила девочка, расстёгивая подпругу. Они вместе стащили тяжёлое седло с широкой спины жеребца — Кихун придерживал, пока Каен ловко снимала вальтрап, — и утащили амуницию на место. В амуничнике пахло кожей, седельным мылом и чем-то ещё — древесиной, пылью, застарелым потом. Каен показала, на какое именно место нужно положить седло — каждый держатель в амуничнике был аккуратно подписан по имени лошади. — Вот сюда, папа, — она указала на держатель с надписью «Хавейл». — Инхо очень строгий насчёт порядка. Говорит, что на конюшне беспорядок может стоить жизни. Кихун кивнул, водружая седло на место, и вытер вспотевшие ладони о джинсы. Он не знал, чего ждал. Но был уверен, что Инхо что-то выкинет, что-то обязательно предпримет. Какой-то жест, взгляд, случайное прикосновение — что угодно. Но ничего не было. Не было даже самого Хвана — он ушёл в кормовую добрых пятнадцать минут назад и всё ещё не вернулся. — Пап, а можешь принести мне ведро шенкелей? — Дочь вырвала его из размышлений, выглядывая из-за двери денника. — Милая, я даже не знаю, что это такое, — Кихун улыбнулся ей, благодарный за возможность отвлечься от собственных мыслей. — В кормовой стоит. Оно подписано, ты поймёшь, — она ответила на улыбку, но в глазах пробежали какие-то неуловимые огоньки — то ли веселье, то ли озорство. Что-то в этом взгляде показалось подозрительным. Ладно. Хорошо. Ничего сложного, правда? Он открыл дверь кормовой и замер на пороге. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. Инхо стоял у длинного деревянного стола, спиной к входу, мешая что-то в большом пластиковом ведре. Широкие плечи двигались размеренно, методично, пока он заливал смесь тёплой водой из старого металлического чайника. Он не обернулся. Не отреагировал на скрип открывшейся двери. Либо не услышал, либо намеренно игнорировал. Кихун сглотнул и начал осматриваться. Кормовая была небольшой, но забитой под завязку — мешки с гранулами разных цветов громоздились вдоль стен, на полках теснились упаковки с подкормками, витаминами, добавками. Всё аккуратно, всё подписано, но для непосвящённого — полный хаос. Он принялся перебирать ведра, стоящие на полу у дальней стены. Читал этикетки, написанные крупным разборчивым почерком. «Хавейл. Обед», «Для мюслей», «Северус. Овес не давать!», «На сушку»… Никаких шенкелей. Ни намёка. Он отодвинул несколько мешков, заглянул за стеллаж. Пыль поднялась в воздух, заставив его сморщить нос. Проверил верхние полки, встав на цыпочки и чуть не задев головой низко висящую лампу. — Что-то ищете? — голос прервал тишину, нарушил сосредоточенное молчание. Кихун вздрогнул и обернулся. Инхо больше не стоял у стола. Теперь он опирался о его край, скрестив руки на груди, и смотрел на Кихуна с выражением плохо скрываемого любопытства. Тёмные глаза блестели в тусклом свете единственной лампочки. Сколько он так стоит? Как долго наблюдает? — Да. Каен попросила принести ведро шенкелей, — Кихун постарался, чтобы голос прозвучал ровно, буднично. Озорная улыбка тронула обычно серьёзное лицо тренера — едва заметно. И почти сразу же перешла в тихий смех — низкий, грудной, отдающийся где-то в животе. — Я что-то не так сказал? — он нахмурился, чувствуя, как снова предательски краснеют уши. Что смешного? Что он упустил? Но вместо ответа Инхо оттолкнулся от стола и подошёл ближе. Два шага — и расстояние между ними сократилось до неприличия. Кихун почувствовал знакомый запах отдушки из машины Хвана. Хвоя и виски смешались с запахом кожи и пота. Он смотрел прямо в глаза — долго, внимательно, с какой-то мягкой насмешливостью. А потом, не отводя взгляда, медленно опустился на одно колено. Кихун забыл, как дышать. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, а потом рванулось обратно, колотясь о рёбра с такой силой, что, казалось, Инхо должен был услышать. Какого черта он делает? Рука Инхо — большая, тёплая — легла на его бедро. Скользнула вниз, медленно, почти лениво. Остановилась на колене. Пальцы сжали чуть крепче, большой палец остался на коленной чашечке, остальные переместились за коленный сустав. Поглаживание было едва заметным, но Кихун чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, как будто между его кожей и тканью не было никакой преграды. Вторая рука коснулась пятки его кроссовка — небрежно, мимоходом, будто это самое обычное дело. — Вот эта часть ноги, — голос Инхо стал ниже, тише, почти интимным, — называется шенкелем. Он не двигался с места. Так и остался на одном колене, глядя снизу вверх. В тусклом свете кормовой его глаза казались почти чёрными, бездонными. Улыбка всё ещё играла на губах — озорная, понимающая, немного вызывающая. Кихун не мог пошевелиться. Не мог оторвать взгляд. Не мог выдавить ни слова. В голове был полный вакуум — ни одной связной мысли, только ощущение тепла чужой руки на своей ноге, только бешеный стук сердца, только осознание того, насколько неправильно, насколько опасно то, что происходит прямо сейчас. — Это… — он наконец выдавил из себя, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Это часть ноги? — Именно, — Инхо не убирал руку. Большой палец продолжал своё медленное поглаживание, и от этого простого движения по спине побежали мурашки. — В верховой езде шенкелем называют внутреннюю часть ноги всадника от колена до пятки. — Он говорил спокойно, обыденно, как на обычном уроке. Но рука всё ещё лежала на ноге Кихуна. Всё ещё поглаживала. Всё ещё жгла сквозь джинсовую ткань. — Каен вас разыграла, — добавил Хван, и в голосе прозвучало плохо скрываемое веселье. — Ведра шенкелей не существует. Кихун моргнул. Один раз. Второй. Информация доходила медленно, пробиваясь сквозь туман в голове. Жар стыда полыхнул по щекам, добравшись до кончиков ушей. — Смешно вам? — Шок сменился возмущением, которое поднималось откуда-то из груди горячей волной. — Мне? Да, очень, — признался Инхо без тени раскаяния, поднимаясь на ноги. Он взял со стола ведро с кашей, которая уже распарилась и источала густой, сладковатый аромат овса, смешанный с чем-то фруктовым. — Лучше отнесите Каен вот это. Покормите Хавейла, и я вас отпущу. Кихун принял тёплое ведро из его рук — их пальцы на мгновение соприкоснулись, и он поспешно отдёрнул ладонь, будто обжёгся. Вкуснопахнущая смесь тяжело оттягивала руку, и он перехватил ручку поудобнее, уже сделав шаг в сторону выхода. Но что-то остановило его на пороге — какое-то смутное, необъяснимое желание задержаться ещё хотя бы на минуту. — Даже не предложите подвезти? — слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать. Он не хотел произносить это вслух. — А вы бы согласились? — Хван приподнял бровь, и в тёмных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Кихун не мог разобрать. — Нет, — выдохнул он, сжимая ручку ведра до побелевших костяшек. — Я так и думал, — Инхо пожал плечами, отворачиваясь, но в движении этом читалось какое-то напряжение, словно он сдерживал себя. — Вы ведь приехали не одни сегодня. Что-то в интонации заставило Кихуна насторожиться. В этих словах звучало нечто большее, чем простая констатация факта. Что-то острое, колючее, спрятанное под нарочитым безразличием. Он что, ревнует? Сам придумал причину, по которой получает отказы? Мысль эта была настолько абсурдной, что Кихун едва не рассмеялся вслух. Но смех застрял где-то в горле, не в силах пробиться наружу, потому что выражение лица Инхо — это лёгкое напряжение скул, отведённый в сторону взгляд — говорило о том, что, возможно, это не так уж и глупо.