Людовик Четырнадцатый и писатель при дворе

Версаль. Ещё не тот ослепительный, отшлифованный до блеска дворец, каким он войдёт в легенды, но уже мощный, полный жизни и интриг организм. Каждый день здесь был тщательно выстроенным спектаклем, где главным режиссёром, актёром и зрителем был один человек — Людовик XIV. Молодой стройный король, двадцатипятилетний, находился в том возрасте, когда юношеская энергия уже обуздана железной волей, а физическая сила достигла своего пика. Он не сидел на троне — он занимал его, как занимают стратегическую позицию. Его тёмные глаза, внимательные и быстрые, скользили по залу, отмечая каждый поклон, каждый шёпот. Именно в этот день в его блистательную орбиту должен был быть введён новый спутник. Рен стоял в преддверии Больших апартаментов, чувствуя себя так, будто его поместили в гигантский часовой механизм, где каждое движение было рассчитано. Он, сын скромного архивариуса из Тулузы, получивший образование лишь благодаря милости какого-то дальнего родственника-аббата, теперь дышал одним воздухом с королём. Его руки, привыкшие к грубой бумаге и простым чернилам, вдруг показались ему неуклюжими и чужими. Двери распахнулись. Рена мягко, но настойчиво подтолкнули вперёд. Он прошёл по паркету, отражавшему огни сотен свечей, и, не смея поднять глаз, опустился на одно колено перед платформой, на которой возвышался трон. — Ваше Величество, — голос церемониймейстера прозвучал, как удар колокола, — представляю вам Рена де Лартига, рекомендованного на должность личного писца. Рен замер, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд. — Поднимите его, — раздался молодой, но уже обрёвший властные интонации голос. Рен поднялся и рискнул взглянуть. Людовик рассматривал его с холодным, почти хищным любопытством. Он видел не человека, а инструмент, который предстояло испытать. — Вы образованы? — спросил король. —Я... я изучал латынь, историю, риторику, Ваше Величество, — выдавил из себя Рен. —Риторика вам здесь не понадобится. Ваша речь — это мои мысли, облечённые в буквы. Ваша история — это то, что я прикажу вам записать. Понятно? — Вполне, Ваше Величество. Людовик медленно сошёл с трона и сделал круг вокруг растерянного юноши, оценивающе разглядывая его поношенный, хоть и чистый, камзол и простые башмаки. — Нет, — отрезал он, обращаясь к дцеремониймейстеру. — Такой вид оскорбляет взор. Его нужно привести в порядок. Одеть в бархат и шёлк, но... без излишеств. — Король поморщился. — И, ради всего святого, избавьте его от этого клокочущего на голове кокосового ореха. Я ненавижу парики. Они чешутся, в них заводится всякая нечисть, а главное — они скрывают лицо человека. Я хочу видеть того, кто записывает мои слова. Я должен видеть, искренен ли он. Это было неслыханно. При дворе, где парик был символом статуса, король приказал обойтись без него. Но воля Людовика была закон. — Сделайте так, чтобы ему было удобно работать, — добавил король, возвращаясь на трон. — Писатель, который отвлекается на неудобную одежду, писатель, который делает ошибки. А ошибок при моём дворе не прощают. Его взгляд снова устремился на Рена, и в этот раз в нём мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Он молод. И в его глазах есть рвение. Это хорошо. Запомните, Рен, — король произнёс его имя, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок, — вы будете находиться рядом со мной всегда. На советах, на прогулках, даже когда я буду обедать. Вы станете тенью Короля-Солнца. И тень не должна пачкать свет. Ваша скромность — в поведении, ваша опрятность — в одежде, ваша преданность — в сердце. Нарушите одно из этих правил — и вас поглотит мрак, из которого вы вышли. Вас понял? — Да, Ваше Величество, — прошептал Рен, чувствуя, как на него обрушивается вся тяжесть оказанной чести и страха. — Отлично, — Людовик откинулся на спинку трона, его лицо смягчилось лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Теперь идите. Пусть с вас снимут мерки. Завтра начнётся ваша служба. И моя история. Рена почти что вывели из зала. Его ноги были ватными, а в ушах звенело. Он был всего лишь писцом, мальчишкой из провинции. Рейна отвели из Больших апартаментов, и его сознание, онемевшее от встречи с королем, наконец начало просыпаться, захлестываемое потоком новых ощущений. Его вели через анфилады залов, и он уже не мог сдерживать любопытства. Глаза разбегались: позолота на лепнине, казалось, не тускнела, а пылала в свете свечей, огромные полотна на мифологические сюжеты смотрели на него с высоты, а паркет под ногами был сложен из драгоценных пород дерева и походил на гигантскую шахматную доску, по которой скользили придворные в шелках и бархате. Его провели в менее парадное, но оттого не менее роскошное помещение — личные покои одного из камергеров. Здесь, в отличие от залов, царила деловая суета. Тут же, у большого окна, стоял длинный стол, заваленный рулонами тканей — атласом, камлотом, тончайшим батистом и тяжелым, переливающимся бархатом. — Садитесь, месье, — сказал ему пожилой слуга с бесстрастным лицом. — Будем снимать мерки. Его Величество пожелал видеть вас в достойном виде, и мы не имеем права медлить. Рен покорно встал, раскинув руки, как манекен. В Тулузе поход к портному был целым ритуалом, растягивавшимся на часы неторопливых разговоров и примерок грубого сукна. Здесь же все было иначе. Двое помощников, ловкие и молчаливые, обернули его бумажной лентой, называя цифры так быстро, что Рен едва успевал их уловить. «Обхват груди... длина рукава от плеча... подъем...» Их движения были отточены до автоматизма, будто они собирали не костюм, а механизм. Пока они работали, с Реном заговорил сам камергер, немолодой человек с умными, усталыми глазами. — Удивляетесь скорости, месье Лартиг? — спросил он, заметив изумление юноши. — В Версале все подчинено воле одного человека. Если Король-Солнце приказал, чтобы вы были одеты к завтрашнему утру, то так и будет. Здесь шьют не иглой, а приказом. Он подошел к столу и провел рукой по рулону темно-синего бархата с легким серебристым отливом. — Это для вашего камзола. Без излишеств, как велел Его Величество. Но качество... Качество должно быть безупречным. Вы теперь часть фасада. Рен молча кивнул, чувствуя, как его собственное «я» — провинциала в поношенном камзоле — начинает растворяться под пристальными взглядами и быстрыми руками версальских слуг. — И помните насчет парика, — продолжал камергер, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — Это милость. Или испытание. При дворе все носят парики, как доспехи. Вы же будете идти с открытым лицом. Все будут видеть каждую вашу эмоцию — растерянность, страх, восторг. Будьте осторожны. Пока заговорившийся камергер отвлекся, портные уже закончили свои измерения и приступили к работе с той же пугающей эффективностью. Ножницы разрезали дорогую ткань без тени сомнения, иглы с золотой нитью забегали, вкладывая в швы не просто стежки, а частицу версальского духа — безжалостного к ошибкам и блестящего в своем совершенстве. Рен стоял неподвижно, глядя на свое отражение в большом зеркале в позолоченной раме. Он видел бледное лицо с широко раскрытыми глазами и непокорные темные волосы, которые, по словам короля, напоминали «клокочущий кокосовый орех». Скоро это лицо и эти волосы будут облачены в бархат, сотканный для королевской тени. Он чувствовал себя глиной, которую умелые руки придворных мастеров лепили в новую форму — форму писца Короля-Солнца. И он с ужасом и надеждой ждал, каким он выйдет из их рук. Мероприятие, на которое в Тулузе ушла бы неделя, в Версале свершилось за несколько часов. Рену даже не пришлось стоять все это время — его отправили в маленькую, скромно обставленную комнатушку под самой крышей, которая отныне становилась его жилищем. Пока он сидел на жесткой кровати, пытаясь осмыслить произошедшее, раздался стук, и слуга внес сверток. «Ваш новый костюм, месье. Вам предписано надеть его и ждать вызова к Его Величеству через час». Развернув сверток, Рен ахнул. Там лежал камзол и бриджи из того самого темно-синего бархата, отливавшего серебром. Тончайшая рубашка из белого батиста с кружевными манжетами. Шелковые чулки и туфли с серебряными пряжками. Ничего лишнего, никаих вышивок или драгоценных камней, но крой и качество ткани говорили сами за себя. Это была одежда небогатого, но безупречно одетого дворянина. Одежда, в которой он не должен был стыдиться себя рядом с королем. Он облачился в новый наряд. Ткань была непривычно легкой и мягкой, облегая фигуру без скрипа и натирания. Он подошел к маленькому зеркальцу. Отражение было ему почти незнакомо. Исчез провинциал в потертом камзоле. Перед ним стоял молодой человек, чья скромная элегантность лишь подчеркивала серьезность его роли. И эти волосы... Он провел рукой по своим темным кудрям. Они оставались на виду, как и велел король. Это заставляло его чувствовать себя уязвимо, но одновременно — избранно. Ровно через час за ним пришли. Снова долгий путь по бесконечным галереям, но теперь он шел не как зевака, а как часть этого механизма, ощущая на себе оценивающие взгляды придворных. Шепоток: «Новый писец... Без парика... Любопытно». Его ввели в кабинет короля — помещение меньше тронного зала, но оттого не менее величественное. Людовик стоял у карты, разложенной на большом столе, и о чем-то тихо беседовал с двумя придворными. Он был без парадного парика, в простом, но богатом кафтане. Увидев Рена, король жестом отпустил советников и повернулся к нему. Его темные глаза, быстрые и всевидящие, медленно обмерили юношу с ног до головы. Рен замер, ожидая вердикта. «Лучше, — наконец произнес Людовик, и в углу его рта дрогнул подобие улыбки. — Гораздо лучше. Теперь вы выглядите как инструмент, пригодный для королевской службы. Бархат скрывает вашу провинциальность, а открытое лицо... лицо говорит о доверии, которое я оказываю вам с первого дня». Король подошел ближе. «Вы понимаете тяжесть этого доверия,месье де Лартиг? Вы будете видеть и слышать то, о чем не узнает большая часть моего двора. Ваши записи станут историей моего правления. Помните: тень не должна пачкать свет. Ваша рука должна быть твердой, ваш ум — ясным, а сердце — преданным только мне». «Я понимаю, Ваше Величество, — тихо, но четко ответил Рен, чувствуя, как новый бархат камзола словно сковывает его, напоминая о долге. — Я буду лишь пером в Вашей руке». «Именно так, — кивнул Людовик. — Начинаем сейчас. Садитесь за тот стол. — Он указал на небольшой письменный стол в углу, на котором уже были приготовлены перья, чернила и стопка чистой бумаги. — Я диктую первое письмо. Герцогу де Майену. Начинайте: "Монсеньор, воля Наша есть, дабы вы..."» Рен поспешил к столу, взял перо. Его пальцы, привыкшие к дешевой бумаге и простым чернилам, с легкой дрожью обхватили дорогой инструмент. Он обмакнул его в чернильницу и приготовился писать.