Теория близости

      Сону стоит под дверью квартиры Сонхуна, чувствуя себя полным идиотом. Вчерашний вечер в компании друзей прошёл в тумане вынужденного веселья и тягостных взглядов Джея, а сегодняшнее утро началось с поездки в автобусе за чужой счёт. Ирония судьбы, достойная дешёвых сериалов, не переставала следовать за ним по пятам.        Район, в котором живёт Сонхун, выглядит хорошо, но не более. Ким подмечает, что представлял дом богача совсем иначе, более кричащим о деньгах на счету. Базовый жилой комплекс любого корейца, не отличающийся ничем примечательным, вызывает множество вопросов. Кажется, Пак не любит показывать не только своё имя, но и достаток. Почему? Впрочем, не Хёль судить об этом. [han] 21:26 Кажется, сегодня в спешке ты взял не тот бумажник. У меня твой.       Сону пытался придумать сотни способов, как обменяться перепутанными вещами и не пересекаться с этой наглой мордой, но все они виртуозно парировались, не оставляя никаких вариантов, кроме личной встречи. [han] 22:13 Не доверяю я курьерам чужие документы. Просто заедешь, заберёшь свой и отдашь мой. Я завтра весь день дома.       Отказ выглядел бы параноидальным и грубым, а быть грубым без причины Сону не умеет.       Блондин открывает кошелёк, чтобы в последний раз проверить всё ли на месте. Совсем не хочется, чтобы на него повесили кражу личных вещей или типа того. В последнее время по новостям довольно много говорят о мошенниках. Конечно, Пак не похож на человека, который стал бы заниматься такими вещами, но… Дверь внезапно открывается, и Ким вздрагивает, едва не выронив кошелёк из рук.       Сонхун стоит на пороге в застиранной, явно пожившей пижаме. Его мокрые волосы растрёпаны, а глаза прищурены от яркого света ламп. Он выглядит обыденно. Совсем не похоже на владельца прибыльного бизнеса в виде кофейни. Хотя откуда Сону знать, как должны выглядеть люди, считающие только нули? Видимо, все его представления не более, чем мираж, выстроенный стереотипами общества.       — Долго собираешься тут стоять?       Сону точно не трогал дверной звонок, потому внезапное появление напугало его, лишая дара речи.       — В этом доме шумные лифты. Я услышал, как ты поднялся на этаж, но никто не постучал. Решил дать тебе время, но прошло уже минуты три, — объясняет он, словно читая его мысли. В ответ привычная тишина. Сонхун не удивлён, потому действует решительно. — Заходи. Или мы продолжим стоять на пороге, как шпионы?       Сону, бормоча невнятное «некогда» и «я просто вернуть», всё же переступает порог. Воздух в квартире, наполненный запахом свежего кофе и чего-то уютного, диссонирует с внутренним напряжением, ставшим за время их знакомства частью его ДНК.       — Держи, — Сону протягивает кошелёк, глядя куда-то в район плеча собеседника, лишь бы не смотреть в глаза. — Извини, я вчера в спешке перепутал.       Хун берёт бумажник и его пальцы на мгновение касаются тыльной стороны ладони Сону. От этого мимолётного действия глаза становятся шире, а дыхание останавливается. Мимолётное прикосновение отзывается целой симфонией трепета где-то в районе груди.        — Ничего страшного, — Пак отнёс кошелёк на тумбу у зеркала. — Хочешь кофе? Я как раз сварил.       — Нет! — ответ Сону звучит слишком резко и громко. Он сглатывает, пытаясь взять себя в руки. — То есть… спасибо, но я не могу. Учёба, дедлайны, сам понимаешь.       Сону разворачивается и почти хватается за ручку входной двери, чтобы совершить побег, но мягкий голос прерывает его, вонзаясь в спину острыми кинжалами.        — Знаешь, немного обидно.       Ким замирает, не в силах пошевелиться.       — Я пытался быть честным с тобой, — Сонхун говорит тихо, но каждое слово будто отпечатывается в сознании парня. — А ты решаешь за нас двоих, что всё кончено, даже не спросив меня.       Блондин медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, оборачивается. Сонхун стоит, прислонившись к косяку двери меж двух комнат. Его взгляд кажется тяжёлым и уставшим.       — Я не… я ничего не решаю, — бормочет Сону, чувствуя, как жар вновь заполняет его. — Просто… так получилось.       — «Так получилось», — Хун повторяет его слова с лёгкой, почти неощутимой усмешкой. — Удобная позиция. Никакой ответственности.        Пак отталкивается от дверного проёма и делает шаг вперёд. Пространство между ними двумя сжимается, наполняясь невысказанным напряжением.       — Я не собираюсь тебя преследовать, Сону, — он говорит это так просто и прямо, что у блондина перехватывает дыхание. — Если ты не хочешь меня видеть, то скажи это прямо сейчас. И я больше не напишу и не позвоню. Обещаю.       Хун смотрит на Сону, не моргая, давя всей тяжестью этого выбора. Его тёмные глаза серьёзны, в них нет привычной насмешки или игры. Только ожидание. Невыносимо долгое для них двоих.       Все внутренности скручивает в тугой узел. Сказать «да» и просто уйти? Обрубить все концы? Это же логично, рационально. Именно так он и должен поступить, ведь ему дают шанс сбежать. Но когда рот открывается, чтобы произнести заветное слово, язык отказывается повиноваться. На самом деле Сону не хочет уходить. В глубине души он радуется, что ему не пришлось искать причин встретиться вновь. Что сама судьба подкинула за него монетку, не давая выбора, наставляя на нужный путь. Но признавать это всё ещё… стыдно?       — Я… — почти шёпотом. — Я не сказал, что не хочу.       Уголки губ Сонхуна дрогнули в едва уловимой улыбке.       — Тогда заходи. Выпей кофе. Один разговор ни к чему не обязывает.       И Сону, проигрывая самому себе, кивает в ответ. Он вновь переступает порог чужой квартиры, чувствуя, как с каждым шагом привычные стены его маленького мира дают очередную, почти роковую трещину.       Они сидят на кухне. Сонхун наливает кофе в две пожившие керамические кружки, на стенках которых давно образовались кольца от кофе и чая. Сону точно знает, что подобные пятна свойственны дешёвой посуде. Особенно, если у тебя есть привычка подолгу пить кофе или вовсе забывать о том, что ты что-то себе налил. Эта бытовая деталь вновь не сходится с выстроенным образом идеального во всём парня. Конечно, исключать факт того, что эта кружка не просто часть сервиза, а предмет, наполненный смыслами, тоже не стоит.       В отличие от их первого свидания, Сонхун не пытается заполнить тишину легкомысленными шутками или увлекательными историями. Он просто молчит, изредка поглядывая на Сону поверх края своей кружки. Эта тишина ощущается не неловкой, а, скорее, выжидающей. Давящей. Она требует чего-то, какого-то действия, слова, жеста.       Напряжение нарастает, сжимая горло. Сону отхлёбывает кофе, но не чувствует вкуса, только противную горечь. Его пальцы нервно барабанят по кружке. Нужно сказать что-то, что угодно, лишь бы разорвать эту невыносимую тишину. И его взгляд снова падает на тот самый кошелёк, лежащий на тумбе.       — Этот брелок… — голос звучит хрипло, и Сону прокашливается. — Формула-1. Это лимитированная серия, да?       Сонхун медленно ставит кружку. Его лицо выражает лёгкое, почти незаметное удивление, смешанное с долей смущения. Он выглядит так, будто его только что поймали на чём-то личном, о чём он не хотел говорить.       — Ты разбираешься? — спрашивает Сонхун, и в его голосе впервые звучит настороженность.       — Немного, — Сону не планировал этого говорить. — Мой друг Джей… Он фанатеет от гонок. У него был такой же, но он его потерял. Давно, где-то на вечеринке, вроде.       Брюнет опускает взгляд, его пальцы сжимают кружку чуть сильнее. Зрачки бегают из стороны в сторону, явно выискивая какие-то ответы.       «Он нервничает, — с удивлением констатирует про себя Сону. — Почему?»       — В моём возрасте это немного не солидно, да? — брюнет произносит это с неловкой усмешкой, избегая прямого взгляда. — Взрослый мужчина, а увлекается машинками.       Хун помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать.       — Я купил его на аукционе, много лет назад. Это была одна из моих первых, скажем так, необдуманных покупок, когда у меня появились собственные деньги. С тех пор он со мной. Напоминание.       — О чём? — не удерживается Сону.       Сонхун поднимает на него взгляд, и в его глазах мелькает что-то сложное, недосказанное.       — О том, что не всё в жизни должно быть практичным и солидным. Иногда можно позволить себе просто то, что нравится.       В этот момент Сону понимает, что эта встреча заведёт его куда дальше, чем просто чашка кофе.       Их разговор наконец двигается с мёртвой точки. Неловкость тает, как сахарные леденцы под палящим солнцем, уступая место приятной лёгкости. Они увлечённо говорят обо всём, не перебивая, выслушивая каждую историю, как свою личную. Заваривают кофе бесчисленный раз, всё время позволяя тому остыть до температуры льда.       Конечно, как обычно, чаще говорит Сонхун. Сону подмечает, что речь этого парня льётся, словно самый дорогой шёлк, не имеющий ни единой оплошности. Никаких слов паразитов, неловких запинок или странно построенных предложений. Пак рассказывает о своих любимых ассоциациях с запахами городов, в которых ему довелось побывать. О том случае, когда, сидя на балконе в Италии, он целый вечер пил вино и наблюдал, как паук усердно плетёт свою паутину.       Сону, вдохновившись такой открытостью парня, впервые за долгое время забывает о своей скованности. Он рассказывает о том, как в детстве вёл дневник наблюдений за соседским котом, подозревая того в шпионаже. О своей ненависти к искусственному вкусу арбуза и о том, что не любит, когда слова не складываются в предложения.       — Ты что, писатель? — вдруг спрашивает Сонхун, подперев подбородок рукой. Его взгляд полон интереса.       — Нет, — отвечает он слишком быстро, опуская глаза. — Просто люблю фантазировать, что-то чиркаю на листах иногда.       Сону чувствует подступающее отвращение к самому себе. Эта ложь отдаёт горьким привкусом во рту. Он хочет рассказать ему о книге, о своём отчаянии, о том, как собирается использовать Хуна только ради пары глав в книге. Но не может. Эта история остаётся его самым уязвимым местом, его войной, которую он ведёт в одиночку. Тогда Сону предпринимает попытку повернуть разговор в другую сторону, к Сонхуну.       — Ты выглядишь общительным, у тебя в детстве было много друзей?       Мгновенная перемена в настроении Хуна едва заметна, но Сону её улавливает. Плечи чуть напрягаются, а взгляд на секунду убегает в сторону, будто ища выход.       — В детстве у меня вообще не было друзей, знаешь. Наверное, поэтому сейчас я такой, — он машет рукой, и его улыбка снова становится прежней.       Сону несколько раз пытался копнуть глубже, узнать о прошлом своего собеседника, но тот виртуозно переводил темы, парируя вопросами в ответ. Спустя несколько неудачных попыток Ким сдаётся. Игра в догонялки никогда не была его любимой. Он предпочитает что-то более спокойное, типа пряток, когда ты можешь забиться в дальний угол шкафа и провести в одиночестве спокойные десять минут, будучи тихим наблюдателем.       Ярко-розовые лучи солнца окрашивают белоснежные стены кухни, уведомляя о завершении дня. Сону с сожалением смотрит на время. Ему нужно уходить. Не потому, что хочет, а потому, что ненаписанные главы давят тяжёлым грузом. Книга ждёт. Его личный демон, прикованный цепью дедлайнов к стулу перед ноутбуком.       — Мне пора, — тихо говорит он, поднимаясь. — У меня... дела.       Сонхун не спрашивает «какие». Он просто кивает, тепло и понимающе.       — Спасибо, что зашёл, — Хун провожает его до двери. — И за кошелёк. И за компанию.       Прощание оказывается не таким напряжённым, как встреча, хоть и более неловким. Еле заметный кивок, улыбка, задержавшийся на секунду взгляд. Когда дверь закрывается, Сону ещё несколько минут стоит в подъезде, чувствуя на губах привкус кофе и чего-то нового, неизведанного, что медленно, но верно начинает заполнять пустоту внутри него. Он возвращается домой со странным ощущением, что в его хорошо структурированный, одинокий мир врывается живой, дышащий хаос по имени Пак Сонхун. И как писатель, он уже смутно понимает: это только первая глава.

***

      В общажной комнате, завешанной плакатами marvel, пропахшей мужским гелем для душа и прокисшей сладостью энергетиков, сидят Ян Чонвон и Пак Джей. Их ритуал отлажен: духота, гул приставки и вечное, как шум системного блока, обсуждение Сону. Чонвон ненавидит гоночные симуляторы. Год назад джойстик в его руках больше походил на сомнительный аксессуар, нежели на функциональный предмет. Да, этот безумец пользуется любой возможностью, чтобы провести время вместе с Джеем, и никто не мог его в этом винить, кроме него самого. Порой собственные желания переходили все границы. Ян срывался посреди ночи, ведь его предмет воздыханий напился в стельку от неразделённой любви и искал излюбленную жилетку для слёз. Не воспользоваться шансом провести рядом целую ночь, улечься на одном диване и стать чуточку ближе — преступление. А Чонвон далеко не преступник, разве что убийца собственного чувства достоинства. В этом он для Сону точно не учитель.       На экране два цифровых болида: алый и угольно-чёрный, рвут виртуальный асфальт. «jay_black_meow» летит уверенно, агрессивно, срезая повороты с врождённой дерзостью. Чонвон, управляя красной машиной, почти не старается. Он набирает скорость только в моменты, когда Джея и его нытьё уже невозможно выносить.       — Тогда на вечеринке… Вы с Сону что-то обсуждали. Он рассказал тебе, почему пропадает? — Джей на секунду отводит взгляд от экрана, проверяя эмоции на лице друга.       Чонвон чувствует, как сжимаются его пальцы на джойстике.       — Нет, я ничего не знаю, — сухо, лишено каких-либо эмоций произносит Чон.       Джей резко свернул, его машина вильнула. Он закусил губу, и Чонвон краем глаза увидел, как напряглась его челюсть. Контроль — вот что было кислородом для тёмного кота. Он привык знать про всё, чем занимается Ким, и его скрытность давила на грудную клетку, вызывая тревогу.       — Ты же врёшь мне, да? — расстроенный голос звучит еле слышно, приглушаясь звуком скрипящих шин.       — Я ничего не знаю, — вторит парень, не отвлекаясь от экрана.       Красный болид начинает набирать скорость, в попытках обогнать "jay_black_meow" перед самым сложным поворотом на трассе.       — Если честно, то я просто переживаю за него, — Джей сдаёт позиции, его голос становится всё несчастнее, а пальцы теряют контроль. Машина на экране замедлилась. — Мне кажется, с ним что-то не так. Серьёзно.       В его голосе такая неподдельная, ребяческая растерянность, что сердце Чонвона сжимается в комок. И в этот миг его красный болид, шедший на запредельной скорости, не вписывается в поворот. Это не авария. Это самоубийство. Машина срывается с трассы, переворачиваясь в оглушительной какофонии скрежета металла и взрыва, вписавшись в виртуальные трибуны с ослепительной вспышкой.       «GAME OVER»       В наступившей тишине гудит только вентилятор приставки. Экран погас, отразив их обоих: Джея с глазами, полными немого вопроса, и Чонвона, смотрящего в потухший монитор с каменным лицом.       — «Ничего не знаю», — наконец рычит он, передразнивая Чонвона с горькой усмешкой. — Ты всегда так говоришь, когда врёшь.       Чонвона окутывает ледяным вихрем обиды и гнева. Он с точностью может описать эти чувства, потому что знает их наизусть.       — А что ты хочешь услышать, Джей? — его голос дрожит, выдавая напряжение. — Что он встретил кого-то? Что ему наконец-то надоели твои вечные упрёки и контроль?       Джей швыряет джойстик в сторону, вскакивая с места. Тот с глухим стуком ударяется об стену, пугая Чонвона. Он ещё никогда не видел, чтобы Пак так обращался со своей любимой приставкой.       — Не смей! — его голос срывается на крик. — Ты вообще понятия не имеешь, что я чувствую! Ты просто стоишь в стороне и делаешь это своё… это каменное лицо, пока я с ума схожу!       — А что я должен делать? — Чонвон поднимается с места, его обычно спокойные глаза вспыхиввют огнём. — Утешать тебя? Снова и снова? Ночью прибегать, когда ты напиваешься и рыдаешь в подушку из-за него? Целый год это длится, Джей! Целый год я здесь, а ты смотришь сквозь меня, как сквозь стекло!       Он делает шаг вперёд, его дыхание сбивается. Годами копившаяся боль и ревность вырываются наружу, сметая все выстроенные барьеры.       — Ты используешь меня, как скамейку запасных! Как утешительный приз! А потом снова бежишь к нему, как только он пальцем пошевелит! И знаешь, что самое ужасное? — голос Чонвона ломается. — Я позволяю этому происходить. Я сам позволяю тебе так со мной обращаться. Потому что я идиот. Потому что надеюсь, что однажды ты просто посмотришь на меня!       — Вону... — Джей пытается что-то сказать, но не может подобрать нужных слов. — Я не...       — Заткнись, — шепчет Чонвон, и в его глазах скапливаются слёзы, которые он отчаянно пытается сдержать. — Просто заткнись. Надоело. Надоели твои вечные «Сону это, Сону то». Надоело быть твоим платочком. Ищи его сам, если он тебе так нужен.       Чонвон хватает с вешалки свою куртку и растворяется в пространстве, хлопнув дверью так сильно, что задребезжали стёкла окон. Но даже этот звон не может заглушить тишину, что воцарилась в его душе.       Стоит ему выйти на свежий воздух, как слёзы льются неконтролируемым водопадом. Горячие, солёные и беспощадные — они словно выжигают на его щеках траурные дорожки. Он идёт, не видя пути, уворачиваясь от редких прохожих, сжимая кулаки в карманах так, что ногти впиваются в ладони. В надежде, что физическая боль в силах спасти от падения на самое дно собственных мыслей.       Всем нутром он ненавидит ситуацию, в которую сам себя загнал. Эту унизительную, позорную роль вечного запасного. Роль второго плана в чужом романе, где никогда не найдётся места для третьего человека.       Воспоминания захлёстывают волнами одна за другой.       Вот они сидят вместе на подоконнике, пьют любимое пиво Джея и их коленки случайно соприкасаются. Этот кот что-то увлечённо рассказывает, размахивая руками, а Чонвон ничего не слышит. Всё его внимание сосредоточено на ничего не значащем касании.       «Если бы я мог остановить время, я бы остановил его вот в этом моменте».       А вот ночь, когда Джей впервые напился из-за Сону. Он плакал, уткнувшись лицом в его плечо, и Чонвон гладил его по спине, чувствуя, как разрывается его собственное сердце. Зная, что этой ночью он не уснёт, сшивая мелкие изорванные лоскуты. Каждая кипящая слеза Джея оставляла ожоги, которые никогда не пройдут. Которые навсегда останутся горьким воспоминанием о самых худших временах.       «Я здесь, я с тобой», — шептал он, зная, что эти слова ничего не значат, потому что «Я» — это не тот, кто ему нужен.       Он навсегда останется тенью. Удобным приспособлением, нагретым местом, куда можно прийти, когда понадобится, когда холодно и одиноко. Но никогда — конечным пунктом. Это его клеймо, бремя, которое придётся нести всю жизнь. И в животе скручивает от мысли, что Чонвон готов мириться с этим и дальше.       «Почему он? — крик, вырывающийся изнутри. — Почему всегда он? Что в нём такого, чего нет во мне? Что я делаю не так?»       Чонвон перебирает в памяти каждую свою натянутую улыбку, каждую попытку быть рядом, каждое проявление заботы: приготовленный обед, вовремя поданное лекарство от похмелья, молчаливое присутствие в трудную минуту. Всё это превращалось в пыль перед одним лишь приторно сладким именем «Сону», которое Джей произносит с такой нежностью и таким благоговением. Больно.       Самое горькое то, что он понимает Джея. Он сам знает, каково это любить того, кто смотрит сквозь тебя. И от этого осознания становится ещё больнее. Они отражение друг друга в этой дурацкой, обречённой пьесе.       Слёзы текут по его лицу, смешиваясь с каплями начинающегося дождя. Он не пытается их смахнуть. Пусть весь мир знает, как выглядит разбитое сердце дурака, который продолжает любить, даже когда его растоптали и уничтожили в очередной раз.       Он каждый день ненавидит себя за эту слабость. За то, что снова и снова позволяет надежде прорасти сквозь пепел достоинства. За то, что в глубине души всё ещё ждёт, что однажды Джей посмотрит на него так, как смотрит на Сону. Посмотрит и увидит не просто друга, а того самого человека, который был рядом всё это время.       Конечно, он знает, что этого не случится. И от этого знания воздух в лёгких становится свинцовым. Чонвон пленник собственных чувств, приговорённый к вечному ожиданию у закрытой двери, за которой кипит чужая жизнь. И как бы не хотелось, чтобы это закончилось, он почему-то продолжает стучаться в надежде, что когда-то ему откроют. Что его обнимут с той любовью, которой он сам живёт. Что его имя будут вторить снова и снова так же трепетно и осторожно, будто он фарфоровая кукла. Что его наконец будут бояться обидеть, а не кидать из угла в угол, как старую тряпичную куклу.       Но, вероятно, это всё будет в другой жизни, где у Чонвона найдётся хотя бы капля уважения к себе. Где он сможет уйти с гордо поднятой головой, не оборачиваясь назад, чтобы проверить, ждут ли его.

***

      За окном сгущается тёмная ночь, и окна становятся порталами, в которых отражается только экран компьютера. Самое время для любого автора, чтобы погрузиться в мир букв и запятых. Сону всегда пишет книги, прячась во мраке комнаты. Это добавляет атмосферности процессу, стирая грань между настоящим и вымышленными миром. Белый выжигающий экран становится маяком в этом безумном путешествии. Кисти рук падают на клавиатуру, печатая слово за словом. Тяжко. Все ещё непривычно. Пустая голова добавляет детали в уже написанный раннее костяк, доходя до сочной начинки. Сон. Ему просто нужно описать всё, что он запомнил.       «Чернильная ночь окутывала комнату. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь тюль и отпечатывался на обнажённой коже. Изгибы её острых плеч, влага на его губах. Бархатное соприкосновение двух тел в полумраке напоминало сокровенный ритуал…»       Пальцы Сону зависают над клавиатурой, когда он в очередной раз прокручивает в голове все свои нарастающие чувства и бушующие эмоции. Картинка и сюжет не имеют значения. Только игра температур: холодные от сквозняка простыни и нагретое страстным желанием дыхание на шее.       «Её сердце трепетало от каждого касания. Шершавые мужские пальцы скользили вдоль изгибов талии, изучая, желая и подчиняя. Она оказалась бессильна перед ним. Он — её ориентир, проводник в мир безумных и обжигающих фантазий…»       — Тихо, — Сону неосознанно шепчет вслух, повторяя тот сонный голос. Его пальцы немеют.       Каждое слово — вытянутое из глубины воспоминание. По телу пробегает приятное напряжение, когда текст становится тактильным и осязаемым. Ким проживает каждый момент. Воздух тяжелеет, заполняя лёгкие до предела и не ища пути назад. Всё внутри него готовится к неминуемому взрыву.       «Он вжимал её в матрас, а она покорно тянулась к нему, желая быть ближе. Её запястья оказались в его железной хватке, прижатые к подушке. Глупышка. Она и не помышляла о бегстве, даже если бы представился шанс. Его губы обжигали кожу на шее, оставляя влажные тропинки, которые тут же холодели на воздухе…»       — Доверься мне, — шёпот низкий, будто сама ночь.       «Расслабление казалось слаще любого сопротивления. А потом губы, мягкие, но безжалостные в своей настойчивости, накрыли её. Они пили, заставляя забыть о собственном имени. Вкус его был терпким, как настоявшееся вино, и сладким, как грех. Мир сузился до этого влажного жара, до точки соприкосновения, до стука двух сердец, слившихся в один безумный ритм».       Сону откидывает голову, веки смыкаются. Перед глазами плывут образы, рождённые не сном, а его собственной, уже разбушевавшейся фантазией. Будто наяву ощущаются рука, скользящая по его животу, и голос, отдающий команды, которые хочется исполнять. Сону резко выдыхает, и во рту становится сухо. Пальцы дрожат, зависнув над клавиатурой. Текст уводит его слишком далеко. Он пишет о вымышленном персонаже, но в каждом слове просачивается его собственная неутолимая жажда.       Руки вновь тянутся под резинку штанов, останавливаясь на половине пути. Он очерчивает узоры кончиками пальцев, представляя касания уже знакомых рук. Безумие. Напряжённая плоть умоляет о ласке, но Сону медлит, издеваясь над собой, растягивая предвкушение. Ожидание делает каждое последующее прикосновение невыносимо желанным. Вторая рука машинально поднимается к груди. Тонкие пальцы аккуратно натирают соски сквозь тонкую ткань футболки, от чего по телу разливается жар.       — С-Сонхун, — в горле вновь пересыхает. Блондин облизывает свои губы, представляя чужой язык, прикасающийся к ним. Фантазия — чертовка, и она заставляет парня выгибать спину, требуя большего. — Ещё. Хочу ещё, прошу.       Сону кладёт два пальца в рот, смачивая и проводя языком по всей длине. Кажется, грань разумного стирается именно в этот момент, когда собственный мозг перестаёт работать, выпуская на волю давно таившихся демонов. Сону сейчас готов душу продать, лишь бы ощутить тепло чужих губ, неотрывно смотреть в чёрные глаза брюнета и подчиняться ему снова и снова.       Опустив влажные пальцы под хлопковую ткань, он наконец касается себя, представляя чужие руки. Ладонь медленно смыкается вокруг члена, и он зажмуривается, представляя Сонхуна, касающегося его впервые — властно и нетерпеливо. Ким двигает рукой, как ему диктует воображение. В неконтролируемых мыслях Хун целует его тело, исследуя, опускаясь всё ниже, сначала к животу, затем к бёдрам… Ритм сбивается, когда Сону представляет себя во всех возможных позах из порно-роликов: он на четвереньках и Сонхун сзади, жадно сжимающий его бёдра. Голос, хриплый и сонный, где-то над ухом шепчет сладкое: «Ты так дрожишь».       Блондин уже не сдерживает звуков, выдыхая прерывистые влажные стоны. Его тело напрягается, изгибаясь в дугу, когда фантазия и реальность сливаются воедино. Он больше не видит тёмной комнаты, лишь расплывчатый образ брюнета над собой, его горящие глаза, его улыбку, полную власти и обещания.       — Я… Я сейчас… — он не в силах говорить, все мышцы сводит судорогой.       Вспышка эмоций ослепляет, сметая всё на своём пути. Волны наслаждения одна за другой накрывают Сону снова и снова. В его маленьком внутреннем мире только что произошёл конец света. Конец его личности. Когда сознание возвращается, его парализует знакомое, липкое чувство стыда. Блондин с трудом поднимает голову, уставившись на сияющие строки. Где здесь заканчивается персонаж и начинается он сам? И есть ли ещё путь назад? [han] 00:27 Позволишь пригласить тебя в мою кофейню на следующих выходных? Только не ищи отговорок, я тебе не поверю.