Сорвало

Палата тусклая. Свет сверху холодный, как уличный фонарь, забившийся под потолок. Пахнет хлоркой, влажными простынями и чем-то кислым, невнятным — так пахнет уставшее тело. Капельница тикает мерно, как часы отмеряет время. Кап-кап-кап. Вены на руке синие, чужие. Пальцы едва подрагивают от пульса. В палате три койки. Две пустые. На соседней — аккуратно сложены чьи-то вещи: тёмные джинсы, кофта, стопка брошюр. Кто-то лежал тут до него. Или ляжет потом. В этой комнате никого не держат надолго. Окно приоткрыто, за ним серое. Сырой воздух тянется внутрь, и шторы чуть двигаются, будто дышат. В коридоре ездит тележка, кто-то смеётся, потом кашляет. Дверь скрипит иногда. Голоса. Женский — звонкий, поверхностный. — Аппетит? — Нет. — Мы поставим витамины. Снова тишина. Иногда мелькают мысли, но вяло, без формы. Он не думает словами, больше картинками. Как Ян стоит в дверях. Как его везут. Кто-то орёт. Потом темнота. Потом это. Уже третьи сутки. Или четвёртые. Он не считает. Вчера мать сидела рядом, говорила шёпотом. Руки её тряслись, и она всё теребила ремешок сумки. Уходила заплаканная. Он не помнит, что ответил. Помнит, что смотрел в стену. Врач говорил, что оставят минимум на неделю. "Под наблюдением". Потом, может, переведут. Или отпустят. Зависит от результатов. От поведения. От решения сверху. Не помнит, как пересел на край кровати. На коленях стакан с чаем. Приторный, пахнет железом и бумажными салфетками. — Надо есть, — говорит женщина в белом. — Хоть что-то. Он кивает. Берёт ложку. Густая, теплая масса. Не чувствует вкуса. Жуёт по инерции. — …травма, конечно. Но важна поддержка семьи. Женщина сидит на стуле. Она молода, у неё слишком открытое лицо. В руках блокнот, но она не делает записей. Незнакомая. Врач? Психолог? Социальный работник? Он не слушает. Смотрит на свои руки. На запястье бинты, как браслеты. Давят. Он по-прежнему не может назвать момент. Точку, с которой началось. Просто не выдержал — где-то там, на очередном миллиметре. — Вы можете поговорить, если хотите. Лисей молчит. — Вам не обязательно рассказывать всё сразу. Иногда просто… назвать чувство – уже достаточно. Он кивает. — Я устал. Она делает заметку, не в блокноте — в лице. Где-то за стеной стучат каблуки. Медсестра, наверное. Или кто-то идёт на перекур. Звук становится ближе, потом снова уходит. Темно, только полоска света из коридора, слабо режет пол у двери. Где-то в этом свете — мысль. Она не приходит, а царапается изнутри. Отец был здесь. Он помнит. Смазано, но отчётливо — голос, холодный, как ветер с пустыря. Деталей почти не вспоминается. Только ощущение себя: маленьким, беспомощным, прижатым к кровати изнутри. И как звучала тишина после. Это из-за него? Сердце сдавливает. Как будто бинт затянут вокруг груди. Они все знают. Не прямо, не в деталях. Но достаточно. О нём. О них. Никто не говорил "стыд". Это слово он добавил сам. Сжимает пальцы в кулак — бинты чуть шуршат. Воздух в коридорах тут тянет сыростью, хлоркой и лекарствами. На стене доска — расписание обходов, имена врачей, фамилии. Палаты все одинаковые. Из одной тихо доносится бубнёж, дальше слышно, как спорят. Здесь никто не кричит по ночам, двери не на ключ. Но табличка "кризисное–психиатрическое отделение" у входа давит сильнее замков. На лестнице он держится за поручень, чтобы не качнуло. После таблеток иногда ведёт. Внизу — кулер, стакан застрял в диспенсере, выдрался помятый. Пьёт на ходу — вода тёплая, с привкусом пластика. — Как спалось? Сзади — знакомое лицо. Парень из соседней палаты. Не то Илья, не то Никита. Останавливается рядом. — Нормально. — У тебя сегодня психолог? Лисей кивает. Парень тоже пьёт из автомата, чешет шею. — Меня мама опять навещать придёт. С тортом, типа я в санатории, — хмыкает. — У тебя были уже? — Были. Пожимает плечами, отходит. Больничная вежливость — каждый знает, когда замолчать. На посту две медсестры. Одна в очках, с бейджем, помечает что-то в журнале, не поднимая глаз. Вторая моложе, лениво крутит ручку в пальцах. — Зорин? — говорит первая, не глядя. — Да. — К тебе друг пришёл. Можешь идти в комнату встреч. Он моргает. — Какой друг? — Не назвался, — пожимает плечами. — Просто сказал, что к тебе. — А, это не тот мальчик? — вторая наклоняется чуть ближе, понижая голос. — Сидел всё тут, как простыня белый, я уже ему нашатырь чуть не сунула под нос. Думала, его самого положат. — Хватит трындеть уже, — шикнула на неё первая. — Тут не сплетничают. — Ну я ж просто… — Мать твоя заезжала когда, подтвердила его. Сказала – друг. Машет рукой в сторону коридора: — Иди. Налево от лестницы. Он не спрашивает больше. Просто поворачивается и идёт — словно не понял, или наоборот, понял слишком хорошо. Дверь в комнату для встреч скрипит громко. Пахнет пластиком, антисептиком и чем-то слабо-тревожным. За длинным столом пусто, стулья вразнобой. На подоконнике искусственный цветок в пыльном горшке. Он проходит внутрь, садится, не зная — ждать или просто отсидеться. Слышит имя. Не сразу соотносит. — Лис, — повторяет голос. Медленно. Осторожно. Оборачивается. Он. Неон стоит в проёме. Та же куртка, капюшон на голове, руки в карманах. Лицо бледное, под глазами тени. Не сразу заходит. Сначала просто смотрит. Быстро, рвано. — Привет, — глухо. — Привет, — в ответ. Почти беззвучно. Неон подходит ближе, садится на край стула. Кидает взгляд — и тут же отводит. В коридоре шаги, но мимо. В такой час в отделении почти пусто. Комната кажется неестественно тихой. Лисей чувствует, как начинает звенеть в ушах. Пальцы Неона ещё цеплялись за ткань карманов. — Ты… откуда узнал? — спрашивает Лисей. Слишком прямо, но тянуть не может. Неон вздрагивает едва заметно. — Ян, — коротко. Потом тише: — Он… написал. Глаза сразу в сторону, как будто это слово пахнет чем-то лишним. Лисей кивает. Внутри качнуло. Он ждал, что это кто-то скажет. Что его спросят. Что будут знать. — В универе… кто-то… — начинает он, но не заканчивает. Глотает слова. — Нет, — выдавливает Неон. — Никто. Опять тишина. Дышит между тихо, чуждо. — Я сразу… — Неон сглатывает. — Я не знал, пустят ли. Хотел прийти раньше. Несколько дней, там… — Не спрашивай ничего, — перебивает, смотря в точку рядом с его ботинками. Неон осекается. Моргает, как будто его щёлкнули по лбу. — Не буду, — так же тихо. Открывает рот — и снова закрывает. Плечи у него дёргаются, сжимает ладони между колен. Глаза то в пол, то в окно, то опять в пол — без остановки. — Я… — начал и не попал. Секунда. Другая. Пять. Неон зацепился взглядом за пыльный цветок на подоконнике. За пластмассовый стебель, криво воткнутый в горшок. Кусает губу, лицо краснеет. — Я уезжаю. Лисей поворачивает медленно голову на него. — Куда? И сразу, в сторону: — Канада. Несколько секунд — просто звук вентиляции. За дверью кто-то проходит, скрипит обувью. Далеко. Лисей даже не нахмурился — лицо не понимает, как реагировать. — …А универ? — Академ… — он запнулся. — Или… я не знаю. Бросаю. Неважно. Внутри всё заклинило. Нет даже злости, ни мыслей, ни решений. Глаза не двигаются, руки вцеплены в кресло. — Надолго? — всё тем же ровным голосом. Слишком ровным. — Не знаю. Молчание в ответ — долго. Лисей не моргает, взгляд на лицо. Глаза начинают жечь. Он терпит. — А я… — вырвалось. Он сам услышал, как это прозвучало, и на секунду перестал дышать. — …тут. Неон поднимает голову. — Я… я не знаю, как правильно. Я просто… Откидывается в кресле. Губы чуть дрожат. — Не умею это. Сначала — пусто. Потом пустота дала тягу, как сквозняк изнутри. Грудная клетка сжимается. Спазм не сильный, но пугающий. В животе — пустой провал. Сердце глухо дергается где-то под рёбрами. Пальцы скользят по ткани кресла и не держатся. Ни вдохнуть, ни выпрямиться. Лисей сгибается чуть вперёд — тело само скручивает. Неон вскакивает с места резко, инстинктом. Поддаётся к нему, на лице — паника. Рука дёргается, но он не прикасается. — Лис… В висках давит, в горле сухо. Губы разжаты, но ни звука. Неон медленно садится обратно, сжимает ладони в кулаки. С минуту ничего не происходит, в комнате только дыхание и шаги где-то за стеной. Он смотрит не отрываясь — словно ждёт, умоляет взглядом. Не дождавшись, подаётся вперёд. Не решается. Потом просто встаёт. И выходит. Дверь за ним закрывается почти бесшумно. Палец цепляется за край подоконника. Звук капель — не капельницы, из крана где-то в душевой. Таблетки на ладони. В курилке тот же парень из соседней палаты рассказывает про военкомат. — …сказали, типа "ты же уже лежал". Я говорю: "и чё?", а они… Утром — каша. Вечером — гречка. Тарелка дрожит в руках. Врач говорит: "Динамика ровная." Психолог — снова просит назвать чувство. Из-за стены кто-то бубнит: — …ты реально хотел? — Нет, просто сорвало. — Ну бывает. Главное – не сдох. Он не слушает. Или делает вид. На улице дождь. Потом солнце. Потом снова дождь. А в коридоре всё ещё запах хлорки. Врач, протягивая папку: — В понедельник выписка, Зорин. Подпишите тут и тут. Фраза в выписке: F32.1 — Депрессивный эпизод средней степени. Формулировка выглядела почти вежливо. Сухая, правильная. Ниже — "рекомендации" пунктами: режим сна; ограничить стрессовые факторы; наблюдение по месту жительства; контроль у специалиста... Он расписывается не глядя. Внутри всё как было. Мать говорит по телефону: — Да, идём домой. Лучше стало. Голос сдержанный, даже вежливый. Он стоит рядом. Молчит. Ян держит дверь, чтобы не закрылась — она всё время срывается. Мать стоит чуть впереди, никто не смотрит друг на друга. На этаже запах еды из соседней квартиры, кто-то кричит ребёнку не бегать. Мать стягивает пальто медленно, вешает в шкаф. Сумка с вещами из больницы всё ещё у Лисея в руке, она замечает и тянется забрать. — Дай сюда. Ставит на тумбу, разглаживает складку на боку. — Постель я тебе застелила, — говорит тише обычного. — Если что надо – скажи. Он качает головой. — Можешь потом сказать. Когда захочешь. Она стоит ещё секунду, будто ждёт чего-то конкретного, потом отворачивается к кухне. Ян всё ещё у входа, смотрит исподлобья. Лисей кивает ему и уходит в комнату, не говоря ни слова. Комната — та же. Плед на кресле, стопка книг на подоконнике. Пыль осела ровным слоем, словно на время его не было не пару недель, а полгода. Он садится на кровать. В телефоне несколько сообщений от преподавателей, однокурсников, друзей. Не открывает ни одно. Через какое-то время — лёгкий стук. — Можно? Тихий, непривычный. Ян обычно просто врывается. — Ага. Ян заходит, мнётся у двери. В руках держит что-то типа печенья в упаковке. Жует, глядя в пол. — Ну ты это… теперь совсем как настоящий философ. В психушке побывал. Лисей усмехается криво. — Это не психушка. — Ну типа – мини-психушка, — не сдаётся Ян, но тише. — Такая… лайтовая версия. Он проходит, садится на край кровати, чуть косится в сторону брата. — Ты… нормально? — Нормально, — быстро, привычно. Ян замолкает, но не уходит. Смотрит внимательно. Лисей не выдерживает взгляда — опускает голову. Пальцы скользят по краю матраса, вцепляются в ткань. — Прости, — тихо. — Что ты это увидел. Ян тянется, аккуратно кладёт печенье на кровать, прячет руки в карманы кофты. — Я не знал, что делать… ну типа… вообще, — сминает плечи. — Я тоже, — выдыхает Лисей. — Ну и чё теперь? — Не знаю. Ян пальцем накручивает чёлку, тянет её, отпускает. Голос ниже обычного: — Понял. Он втягивает носом воздух, коротко. Пожимает плечом. — Скажу мамке, чтоб не трогала тебя пару дней. Ну и отцу… если что – я в тебя пультом кину, окей? Лисей смеётся, по-настоящему, почти без звука. — Не надо пультом. — Ну тогда просто держись, а я тебя пока прикрою. По возможности. В этот момент за дверью скрип. — Мальчики… — мать, чуть неуверенно. — Есть будете? Ян оборачивается первым, машет рукой: — Ща, мам. Она задержалась в проёме, поправила край халата, по привычке. Смотрит на них — и будто пробует эту картину на вкус. Улыбается устало. Закрывает дверь. Ян шевелится, встаёт, проходит мимо. Уже у выхода замирает. — И… ну. Извини. Что я в твой телефон полез. Лисей поднимает взгляд. Не ответил словами. Кивнул. Дверь за Яном мягко прикрывается. Щёлчок — и снова тишина. В комнате пахнет по-другому. Не хлоркой вперемешку с лекарствами. Домом. Лисей опустил глаза вниз, на стык ламината. Мозг всё ещё ищет объяснение в деталях. А объяснений нет. Есть только то, что дальше всё равно придётся вставать.