Сорвало

— Зорин, блядь! Лисей даже не успел нормально повернуть голову — в плечо влетела ладонь, тяжёлая, знакомая, и голос прямо в ухо: — Ты чё, с концами? Я уж думал, в Сирию уехал! Или в монастырь. Артём. Кеды, термос, вечная громкость, как будто у него внутри батарейка на максимум и кнопки "тише" нет. — Военкомат, — коротко ответил Лисей. Увереннее, чем ощущал себя. — А-а, — понимающе протянул Артём. — Ну ты жёстко попал, раз выдрали посреди семестра. Он сощурился, покручивая крышку на термосе. — Категорию что-ли выбивал? — Ага. Надо было полежать. Там по старой справке не прокатило. Артём цокнул, кивнул с уважением: — Ну это да. Я бы тоже отлёгся где-нибудь недельку. Ещё и законно. Потом, с ухмылкой: — Хотя стрёмно, когда это всё по-серьёзу. Ты где был, в госпитале? Лисей поймал себя на том, что не вдохнул. Он открыл рот — и закрыл. — Я… И тут кто-то задел его папкой по локтю. — Ой. Прости. Эмма. Она втиснулась боком, слишком близко, как это бывает в коридорах. Посмотрела не на Лисея, а куда-то ему в грудь, мимо лица. — Я тебе… — она вытащила из-под мышки тонкую стопку, края неровные, закладка из жёлтого стикера торчит. — Конспекты. Ты же… просил. Он перехватил папку, зажал под рукой. — Спасибо, — выдохнул он. — Очень надо. Эмма кивнула быстро. Потом ещё раз — уже медленнее, как будто вспомнила, что кивками ничего не объясняется. — Там я пометила, что на экзамене будет. Если что-то не разберёшь… напишешь. Артём рядом молчал. Это было редкое. — Ты как? — тихо спросила Эмма. — Норм, — выдал Лисей сразу. Эмма посмотрела в лицо буквально на мгновение. Будто проверила, совпадает ли слово с видом. Ничего не сказала. Просто снова кивнула, мол "ладно, я не лезу". — У нас сейчас пара будет с Ширяевым, помнишь, да? — она махнула в сторону коридора. Сделала шаг, потом вспомнила про Артёма, бросила ему короткое: — Привет. Артём проводил взглядом её спину, потом снова на Лисея: — Баба твоя? — Нет. — Ну зря. Нормальная вроде. Лисей дёрнул уголком рта — ровно настолько, чтобы это сошло за реакцию. Артём щёлкнул крышкой термоса, развернулся, уже на ходу пробурчал что-то в пустоту и растворился в коридорном шуме так же быстро, как появился. Лисей остался стоять посреди холла. Возвращение — почти завершено. Он сказал, что надо. Он здесь. Зашёл почти последним. Как только показался в проёме — шум чуть съехал, но не замолчал. Перекосился. Дверь хлопнула за спиной громче, чем хотелось. Кто-то сбился на полуслове, оглянулся и сделал вид, что не оглядывался. Он не искал лица. Смотрел мимо — в доску, в ряды, поверх голов. В движение, от которого успел отвыкнуть: слишком много рук, курток, голосов. Всё живое, плотное. Теснее, чем помнил. Не останавливаясь, поднял взгляд к окну. Туда, куда обычно. Место у батареи, вечная щёлка в раме, старый подоконник. Их место. Там уже была Эмма. Она ковырялась в сумке, вытаскивала пенал, на секунду замерла, поймала его взгляд — и неловко улыбнулась. Внутри кольнуло — не остро. Просто факт. Лисей не стал задерживаться, пошёл туда. — О-о, возвращение блудного философа, — выкрикнула Кира, когда он проходил мимо. — Лисей! — Лера помахала ему. — Мы уже думали, ты нас бросил. — Я ставила на то, что сбежал из страны, — хмыкнула Кира. Он улыбнулся — натянуто, но вовремя. — Спасибо, что кидали лекции, — сказал он, усаживаясь за стол перед ними. Эмма тут же сдвинула тетрадь, локоть убрала, освобождая ему место — аккуратно, без слов. — Ну а как же, — Лера пожала плечами. — Мы ж не звери. — Как дела то? — Кира крутанулась со своего ряда. И, не дожидаясь ответа: — Тебя Марков вспоминал. Прям вслух. "Зорин вообще существует?". — Спасибо. Очень трогательно. — Откосил? — Кира не отставала. — Решал дела, — ответил он. Девочки переглянулись. — А… где Валера то? — спросила Кира, прищурившись. — Я ему писала – тишина, — подхватила Лера. — Последний раз видела его недели две назад. И всё. Ты не в курсе, чё у него там такого случилось? Тоже "дела"? Он медленно повернул к ней голову. — Спрашивай у него. — Говорили, в академ ушёл, — мягко вставила Эмма. — По семейным обстоятельствам, что-ли… Несколько секунд — ни звука. Он чувствует: смотрят. Не прямо, не в упор — но ждут. Лисей пальцем разгладил угол папки — раз, ещё раз, пока угол не перестаёт топорщиться. — Я не знаю, — тихо. Лера покосилась на Киру, потом обратно на Лисея. Та едва заметно пожала плечом. — Мы просто… ну. Вы ж как… — она замялась, не подобрала слово и сдалась. — Короче, странно. В окно бьёт солнечный блик — острый, слепит. Лисей прищурился, прикрылся ладонью на секунду. Передняя дверь скрипнула, голоса постепенно начали гаснуть. Ширяев вошёл не спеша, кожаная сумка под мышкой. Жилет поверх рубашки, галстук сбит набок, лицо — как всегда, кислое. — Ну что, господа, — начал, не вставая за кафедру. — Экзамены близко, гробовщики в пути. Он скользнул взглядом по рядам, зацепился за кипу распечаток. — Можете сразу всё это обратно в папочки. Я автоматы не раздаю. Даже если мама просит. Кира поджала губы, сдвинула листы. Кто-то прыснул. — У кого двойка по последней контрольной, считайте, уже копаете яму под пересдачу. Напоминаю: эссе – до пятницы, у кого не сдано, потом не бегайте. Я не Дед Мороз. Сумка легла на кафедру. Журнал раскрылся. — Перекличка, — пальцы пробежались по строкам. — На слух, без перекрёстных допросов. Замер, прочистил горло. — Авдеева. — Здесь. — Артамонов. — Ага. — Бельский. Пауза. — Бельский, — повторил он, уже суше. Молчание. Лисей не поднял головы. На столешнице пятно — старое, размазанное — держится за него взглядом, как за поручень. — Он в академе, — осторожно сказал кто-то со второго ряда. — Ну… вроде. Ширяев прищурился поверх очков. В голосе — лениво-саркастическое: — А, академ. Ну конечно. Он сделал пометку в журнале, почти с удовольствием: — Некоторые очень вовремя устают от реальности. Лисей сглотнул и понял, что сжал зубы. — Гаврилова. Аудитория снова зашевелилась. Ширяев тарабанил уже минут сорок. Не лекция — поток. Слова идут, как по рельсе. Одинаковые. Скучные. Спасательные. Лисей пишет. Пишет не потому что интересно. Потому что рука занята — и от этого в голове меньше места. Лист исписан наполовину. Заголовок давит сверху. Почерк слишком косит влево, но он продолжает. Сбоку чиркает ручка Эммы. Ширяев щёлкает слайдом. — Запомните, это важно. Вы будете сдавать не мне, а себе. Но если не сдадите мне, себе тоже не сдадите. Смешки прошли по рядам, как волна и сразу стихли. Лисей уставился в последнюю строчку, выведенную в тетради.  Ждал следующую фразу. Потом ещё одну. Потом конец. Звонок. Ширяев бросил что-то в спину аудитории — как всегда. Лисей остался на месте ещё на пару вдохов. Потом встал и аккуратно вылез из ряда — так, чтобы никого не задеть плечом. Свернул с коридора, проходит мимо расписания и досок с объявлениями, где всё липло слоями. Туалет на втором — старый. Узкое окно, сырая плитка, мыло, которое пахнет ничем. Здесь курили, несмотря на табличку "категорически запрещено". Он зашёл и уткнулся в зеркало сбоку у входа — мутное, во весь рост, с царапиной поперёк стекла. Свет сверху выедал скулы. Левая рука в бинте. Он провёл пальцем правой руки по бинту, забираясь под край манжета. Ощутил плотность под пальцами. Сдвинул ткань обратно.  Взгляд сам поднялся выше — по запястью, по рукаву, к плечу. Рубашка сидела свободнее, чем раньше. Щёки чуть впали. Он провёл по ним, проверяя. Тёплое. Реальное. Волосы длиннее, чем помнил. Падают, заворачиваются у шеи. Он завис — что-то не сошлось. Смотрел, пока внутри не стало неловко — хватит. Курить не хотелось, но рука всё равно полезла в карман — пачка почти пустая, зажигалка, пару сигарет. Набор, который держится сам, без решения. Он отошёл от зеркала, толкнул окно. То поддалось не сразу. Сел на подоконник, немного левее, машинально освобождая место рядом. Затянулся. Горечь прежняя, но не цепляла. Дым вился вверх, и в этой тишине он почти услышал. Щёлк — и в голове уже не его зажигалка. Чужая. Дай, у меня кончились, — будто сейчас протянется рука. И этот короткий наклон плеча — под чужой вес. Как если бы кто-то привалился сбоку. Он замер. В глазах защипало. Моргнул, и ещё раз сразу — уже злее. Сигарета догорела до фильтра. Он прижал её к стене в привычном месте, размазал угольную точку. Встал, пальцами дёрнул рубашку — проверил, закрыто ли. Вышел из туалета и сразу сбился с темпа — коридор слишком открытый. Свет резал по глазам после дыма. Он прищурился и пошёл вдоль стены. Смех ударил сзади — коротко, чужим ртом. Кто-то пролетел мимо, задел воздух локтем. Лисей не обернулся, перехватил сумку крепче и сделал шаг правее, освобождая проход. На следующем повороте он поднял глаза — не специально. Просто проверил, куда идти, чтобы не врезаться. У стены стояла Света. Вся в чёрном. Пластиковый стакан в руке, но не пьёт. Смотрела на него пристально, с каким-то глухим напряжением. Лисей почувствовал, как внутри что-то подтянулось. Не паника — хуже. Тонкое, липкое. Он прошёл ещё шаг, сделал вид, что не заметил. Взглядом скользнул мимо — коротко, будто случайно. — Лисей, — тихо. Голос — как на пробу. Может, и не хотела звать. Он остановился. Но не повернулся. Сумка на плече чуть съехала, он поправил её медленно, чтобы занять руки. Стоял так, лицом в коридор, казалось решая, куда дальше. Она не зовёт снова. И он не ждёт. Вдохнул. И пошёл дальше.