Сорвало

Я проебался. Не катастрофически. Не так, чтобы собирать вещи и уезжать в другую страну. Для этого уже есть специалисты. Открыл кран сильнее и подставил руки под воду. Напор ударил по костяшкам, брызги пошли на рукава. Бар за стеной жил отдельно. Музыка пробивалась сюда глухо, через бетон, вместе со смехом и хлопком двери в коридоре. Смотрел, как вода собирается на коже серебристой плёнкой и стекает в раковину. Телефон снова завибрировал. Даже доставать не хотелось. Потому что я и так знал, кто это. Ещё до того, как пальцы полезли в карман сами, без согласования с головой. На экране фотка. Неон сидит на полу возле какой-то хуйни — коробок, пакетов, мусора — и держит в руках сковородку. Под фотографией: вот этот чел остался от прошлых жильцов Я машинально увеличил картинку, посмотрел на сковородку. Очень внимательно. Как будто именно она тут была проблемой. Сковородка, блядь. Облезлая, с пятном на борту. Заблокировал экран. Сунул телефон обратно в карман и упёрся ладонями в край раковины. Несколько недель уже как. Несколько недель и три встречи. Послан был в первый же день, то есть формально я выступил достойно. Хорошая была версия. Жаль, недолго прожила. А он продолжает появляться. Фотки, дурацкие сообщения, куски своей жизни, которые я не просил мне показывать. Не разговор даже, а так, метка: вот я. Смотри. Как будто это он решает, сколько его должно быть. Впрочем. Он всегда так делал. Когда хотел — исчезал. Теперь — присылает чужой мусор, будто между нами всё ещё есть место для такой хуйни. Мерзость. Почти настолько же, как то, что я знал, кто пишет, ещё до экрана. Из соседней кабинки спустили воду, дверь хлопнула. Кто-то зашёл, мазнул по мне взглядом и сразу отвернулся к писсуарам. Я открыл кран ещё раз. Смысла в этом не было, руки и так уже были чистые. Валентин бы доебался. Сказал бы, что это называется тревожностью или обсессией, или ещё каким-нибудь словом, которое мне не нужно. Вытер ладони и вышел обратно. Свет в зале мутный, после белой туалетной лампы всё на секунду поплыло: лица, бокалы, красные пятна от ламп над стойкой. Марина сидела, закинув ногу на ногу, и что-то рассказывала, размахивая бокалом. Вино в нём уже опасно качалось к краям. — Мой дорогой, — она первой заметила меня. — Ты вернулся. Валентин вполоборота к ней, локтем на спинке дивана. Бокал держал за ножку, не пил — просто перекатывал стекло между пальцами. Когда я сел рядом, он не обернулся, только сдвинул колено, освобождая мне место. Марина опять рассказывала какую-то хуйню про бармена. Что-то про его трагический взгляд, сложную судьбу и внутренний конфликт. Бармен тем временем спокойно протирал стаканы за стойкой и выглядел человеком, которого интересует только конец смены. Марина мне нравится. Не настолько, чтобы специально с ней встречаться, но достаточно, чтобы не раздражаться её присутствию. У неё немного глуповатое лицо — в хорошем смысле, будто в голове всё время что-то очень умное или очень странное. Почему-то это работало. Наверное, потому что Валентин примерно из той же породы. Они оба выглядят чуть красивее, чем требует случай. Даже сейчас. Обычный бар в десяти минутах от дома, обычный четверг. Марина сидит с этой идеальной укладкой и кучей колец на пальцах. Валентин — в тёмной рубашке, разумеется. Обычной, если спросить его. Если спросить меня — слишком хорошо сидящей для этого места. Их обоих ничего совершенно не смущает. Вообще-то здесь должен был быть только Валентин. Марина заскочила к нему сегодня с какой-то лампой или вазой. Так и не понял, что-то из её квартиры-музея. Я тогда сидел на кухне и пил кофе. Она вошла в квартиру, увидела меня и на пару секунд зависла прямо в дверях. Потом очень медленно повернулась к Валентину и минут десять возмущалась, что он скрывает от неё людей, ругалась на его антисоциальность, обвиняла в жадности и ещё в чём-то таком. Он же в это время спокойно раскладывал по полкам её же барахло. Через полчаса она каким-то образом уговорила нас спуститься сюда. Отказываться было поздно, да и идти оказалось недалеко. Марина подняла бокал. — Вы меня вообще слушаете? — Нет, — честно сказал Валентин. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Она закатила глаза и отпила из бокала. Музыка в баре стала громче. Или мне надоело вслушиваться в её историю про бармена. Потянулся за своим стаканом. Лёд давно растаял, джин стал тёплым. Теперь это просто спирт со вкусом хвои. Она вдруг прищурилась на меня поверх бокала. — У тебя удивительно мрачное лицо для студента на летних каникулах. Я поднял голову. — Хорошо? — Нет, вид такой, знаешь... сидеть где-нибудь у окна в ноябре и размышлять о тщетности бытия. — Звучит дорого. Валентин сделал вид, что занят вином. Отпил, улыбнулся в край стекла. Даже не улыбка толком. Так, что-то мелькнуло и сразу исчезло. И мазнул по мне этим своим: понял, но пока молчу. Это напрягло. Марина уже снова говорила, вроде про фильм. Я потерял нить где-то на середине. Пришлось возвращаться обратно. Судя по количеству жестикуляции, речь шла о чём-то крайне важном. — Подожди, — сказал я. — Кто умер? Марина замолчала. — Никто. — Тогда откуда такая скорбь? — У тебя манера сочувствия какая-то сомнительная. Я усмехнулся и наконец отпил из стакана. Джин окончательно нагрелся. Гадость. Марина открыла рот, чтобы продолжить, но вдруг замерла посреди фразы. Взгляд у неё перескочил куда-то за наши спины. — Боже мой, подождите, — сказала она уже не нам. — Нет, я обязана подойти. Она поднялась резко, вино в бокале качнулось к самому краю. Удержала. Потом протиснулась между столиками к входу, уже на ходу что-то выкрикивая так громко, что я начинал переживать за окружающих. Я посмотрел ей вслед. У входа стояли двое, сразу заулыбались ей навстречу — шумно, с этим "ну наконец-то", поцелуи куда-то мимо щёк. Марина успела обнять девушку, потом парня, потом снова девушку — будто порядок имел значение. Отвернулся обратно к Валентину. — Если она сейчас приведёт их сюда, предлагаю капитулировать заранее. — О, я уже решил, что ты сегодня принципиально не участвуешь в происходящем. Бокал у него остался в руке, большой палец медленно шёл по стеклу туда-сюда. Вообще-то ничего нового он не сказал. Разумеется, заметил. Ещё в тот момент, когда второй раз полез в телефон. — Извини. — За что? — он изогнул бровь. И ведь не доёб. Просто поинтересовался. Вот это его качество я иногда правда хотел придушить. Может, уже сам сложил что-то. Не всё, конечно, но направление. Хотя какое, нахуй, направление… самому бы понять, куда это всё едет. Прямые вопросы он задавать умел. Когда хотел — задавал, без реверансов и лишней заботы о чужих нервах. Сейчас не задал. Будто отдал это мне: сам решай, что делать дальше и сколько своей хуйни тащить в разговор. Не из мягкости, кажется. Скорее из гордости. За что — хороший вопрос. Объяснить было бы сложно. Но ещё сложнее понять, с какого места вообще начинать, потому что любая версия звучит одинаково плохо. И одинаково пошло. Настолько пошло, что хочется сразу закрыть тему и никогда к ней не возвращаться. Дешёвый сериал для тех, кто любит выяснять отношения под "это не то, что ты думаешь". И самое плохое — схема почти подходила. Бывший. Нынешний. Кто кого обманул, кто кому что должен. На этом месте и хочется блевать. Для короткого ответа я думал неприлично долго. — Я слушаю. Он сдвинулся на диване, разворачиваясь ко мне. Примерный ответ есть. Хуёвый, неудобный, не для бара. Я взял тот, который попроще. — За компанию, наверное, — сказал я. — Содержательно. — Ладно. Признаю, — я выдохнул и откинулся на спинку дивана. — Был хуёвым собеседником. — Был? Улыбка вернулась. Маленькая, знакомая, как будто амнистия всё-таки состоялась. — Не наглей. — Уже поздно, — он снова потянулся к бокалу. Долго же можно тянуть один бокал вина. Я бы уже успел забыть, что там вообще было. Когда он поднял руку, рубашка натянулась на груди, и рисунок на ней поймал свет. На ткани дракон. Чёрный по чёрному, почти невидимый, пока ткань не блеснёт. Чешуя от застёжек к плечу, тонкая пасть где-то у воротника. Шевельнулся, и рисунок распался. Я ждал, когда он соберётся обратно. Залип в то место, где только что была пасть, и никак не мог понять, почему теперь там снова просто ткань. — Нашёл что-то интересное? — спросил он. Я моргнул. Поднялся выше — к лицу. И сразу упёрся в его улыбку. — Дракона. — Знаю. — Тогда зачем спрашиваешь? — Проверяю, насколько внимательно ты отвлекаешься. С другого конца зала донёсся смех Марины. Она уже сидела за чужим столиком и что-то увлечённо рассказывала, размахивая бокалом. Ладно, там выживут. — Завидуешь рубашке? — спросил я. — Пока анализирую конкурента. Под столом тесно. Я сдвинул ногу, коленом задел его бедро и оставил так. Он тоже, только чуть повернул ногу, устраиваясь удобнее. Допивал вино. Медленно, как всё сегодня. Музыка всё так же гудела под потолком. Перевёл взгляд на часы над баром. Без четверти двенадцать. Когда успело стать так поздно — непонятно. Мой джин так и стоял недопитый. Тёплый, мутный, с мёртвым льдом на дне. Я покачал стакан за верхний край. — Пошли домой? Он посмотрел на часы, потом на меня. — Пошли. На этот раз без подъёбов. Даже странно. Почувствовал облегчение раньше, чем мы успели подняться из-за стола. Марина, конечно, заметила сразу. Она развернулась к нам прямо посреди чужой реплики. — Вы куда? — Домой, — сказал Валентин. Мы как раз проходили мимо её нового стола. Она вскинула брови. — Так рано? — Марина, полночь. — Это не ответ. — Это время. Мне даже почти нравилось смотреть, как они перебрасываются этой ерундой. Как будто нажимают кнопки чисто для звука. Она посмотрела на него с явным разочарованием, перевела взгляд на меня. — А ты? — Я с ним. — Очень мило. Спрыгнула с чужого стула и пошла к нам, на ходу что-то договорив тем двоим у стола. Парень поднял руку на прощание, хотя мы знакомы не были. Я кивнул ему чисто из вежливости и сразу пожалел. Теперь выглядело так, будто мы все тут как-то связаны. Марина шагнула ближе, чтобы обнять. Валентин наклонился без особого энтузиазма, но не отстранился. Она поцеловала его куда-то в висок, оставив, кажется, след от блеска, и провела рукой по коже, стирая. Не до конца. — Всё, идите, идите, — сказала она. — Пока вы оба не начали выглядеть ещё более супружески. — Ужасно звучит, — сказал я. — Вот видишь? — Марина ткнула пальцем в мою сторону, уже обращаясь к Валентину. — Он понимает драматургию. — Он просто вредный. — Это тоже драматургия. На улице воздух тёплый, но всё равно легче. Не помещение. Уже достаточно. Дверь за нами хлопнула, музыка осталась внутри, за стеклом. Небо ещё сереет. Ночь, а темнота никак не добирала до конца. Над проводами орёт чайка. До дома минут десять, может, меньше, если не останавливаться курить. Валентин шёл рядом, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. В баре она выглядела наряднее, на улице — просто чёрной. На виске у него всё-таки остался слабый блеск от Марининой помады. Я протянул руку и стёр большим пальцем. Он остановился не полностью — только сбился с шага. — Что? — След. — Какой? — Тебя пометили. — Ревнуешь? — К Марине? Очень. Борюсь с собой. — Что ж, успехов, — протянул это почти лениво и пошёл дальше. Я догнал его через пару шагов, сунул руки в карманы. Телефон лежал там же. Тяжёлый, бесполезный. Не вибрировал. Или вибрировал, а я не почувствовал. Проверять не стал. Можно извиниться перед ним нормально. Не этим кривым "за компанию". Сказать, что устал от шума? Что вечер как-то неудачно пошёл с самого начала. Что я сидел рядом, но всё время выпадал: то в телефон, то в тёплый джин, то в дракона у него на груди. Можно было. Или не всё обязательно нужно разбирать. Некоторые вещи лучше сначала дотащить до дома. Положить куда-нибудь и посмотреть утром, если ещё останется желание. Валентин, наверное, с этим бы поспорил. Ему нравится смотреть сразу. Я не всегда понимал, зачем. Плитка у тротуара идёт волнами, между швами набилась сухая грязь. В одном месте асфальт вспучился вокруг корня, и Валентин сдвигается в сторону раньше, чем я успел наступить. Дорогу знает телом. Я тоже уже почти знаю. Где после угла будет арка, в ней пахнет сыростью даже летом. Странно, как быстро чужой маршрут перестаёт быть чужим. — У меня останешься? — спросил Валентин. — Если не передумал. — Я быстро не передумываю. Он коротко улыбнулся. В подъезде лампочка включилась с задержкой, мигнула и разгорелась мутно-жёлтым. Пока он доставал ключи, я остановился рядом, чуть позади. В баре "домой" прозвучало так обыденно. Просто пора валить, хватит сидеть. Здесь у слова уже стены. Его кухня. Его ноутбук на столе. Постель, где я спал лучше, чем у себя, и делал вид, что это просто матрас удобный. Очень удобный матрас. Ключ в замке заел. Валентин дёрнул ручку, поморщился. — Каждый раз думаю, что пора вызвать мастера. — И? — И каждый раз она всё-таки открывается. — Бытовая философия она такая. Дверь поддалась. В квартире темно, только на кухне горит маленький свет над плитой. Он прошёл вглубь, расстегивая ещё одну пуговицу. — Что ж так душно-то, — пробурчал на ходу. Я снял обувь и поставил туда же, куда обычно. Пошёл в ванную мыть руки. Свет щёлкнул резко, бело. На полке у зеркала весь его аптечный загон. Умывалка, крем, ещё крем, тюбики, что-то маленькое с пипеткой, что я уже видел раз пятый и всё равно не понимаю, зачем это. Сколько вообще у одного лица может быть задач. Я ткнул пальцем в тюбик с пипеткой, не беря. — Напомни, для чего тебе эта хрень в стекле? — Чтобы ты задавал вопросы и не забывал, что ты у нас из простых, — донеслось с кухни. Он появился в проёме и сразу встал рядом. Плечо к плечу почти, его рубашка у моего локтя. — Ты мог бы дождаться очереди. — Мог бы, — он сунул руки под воду рядом с моими. — Как видишь, не стал. Он мыл руки тщательно. Пальцы, костяшки, запястья. Потом большим пальцем машинально потёр место, где обычно сидело кольцо. — У тебя целый культ, — я кивнул на полку. — Немного психопатски, не находишь? — Это уход. — За лицом или за бессмертием? Пара капель попала мне на запястье, пока он стряхивал руки. — Доживёшь до моих лет – начнёшь понимать разницу. Профилактика начинается до катастрофы. — Напоминаю, тебе двадцать пять. — Вот именно. Возраст, когда слабые начинают сдаваться. — Слабые – это кто? — Люди, которые выходят без защиты от солнца, — он вытерся полотенцем и протянул мне белый тюбик. — Вот, пользуйся тоже. Я фыркнул, взял тюбик, просто чтобы он перестал держать его перед моим лицом. — Ну пиздец. Если я буду мазаться, ты отстанешь? — Нет. — Тогда мотивация слабая. — Я могу придумать лучше. Он смотрел на меня через зеркало. Рубашка всё ещё была расстёгнута у горла, ткань собиралась мягкой складкой, дракона в этом свете почти не было видно. Только край узора у груди, если знать, куда смотреть. Я положил тюбик обратно на полку. — Вот и придумай. Валентин повернулся ко мне уже полностью. Пальцами аккуратно взял меня за подбородок, повернул лицо к свету. — Какой ты смелый для человека, который полвечера отсутствовал при личном присутствии. Я закатил глаза, перехватил его за запястье и потянул от лица. — Не смотри так, я компенсирую. — Получается сомнительно. — Но интересно? Ещё держал его за запястье. Кожа после воды холодная, сухожилия под пальцами сдвинулись, когда он чуть повернул руку, но не забрал её. — Местами, — сказал он, опуская взгляд вниз. Его пальцы развернулись в моей руке и легли уже поверх моих. Вода в раковине всё ещё текла тонкой струёй. Я потянулся свободной рукой и закрыл кран. Сразу стало тише. Валентин посмотрел на смеситель, потом обратно на меня. — Экономный, ммм. — Практичный. — Ужасно возбуждает. Он близко — ванная и так мелкая. Уже сильнее, чем надо для разговора, и всё равно не торопится. Вышел первым, я следом. На кухне всё ещё горит свет над плитой, на столе стакан воды, который он принёс и так и не выпил. Ключи рядом, раскрытой связкой, как маленькая железная куча. Валентин прошёл в комнату, на ходу расстёгиваясь дальше. Не демонстративно, просто ему жарко. Или хочет, чтобы я так думал. Окно приоткрыто, занавеска едва шевелится от сквозняка. Я достал пачку из кармана, вытащил сигарету губами. Первая затяжка пошла тяжело, с остатком джина где-то в горле. Валентин проследил за движением и улыбнулся. Сел на край кровати, расставив колени чуть шире. Смотрит снизу вверх, не на сигарету даже — на то, как я курю. У него какой-то особый фетиш на это. Не сразу заметил, но потом сложилось само. В обычной жизни он мог сказать что-нибудь про прокуренные вещи и забыть. Запах, пепел, вся эта дешёвая хуйня с саморазрушением — мимо. Но вот так — другой интерес. Очень специфический. — Ты опять так смотришь, — я затянулся ещё раз медленно, с паузой, не отводя глаза. — У тебя удачный тайминг. — Абсолютно не понимаю, о чём ты. Он протянул руку, зацепил пальцами мой ремень. Скользнул ниже, задержался там, где ткань джинсов уже нагрелась от тела. — Стой спокойно. Объясню. — Великодушно. — Тихо, я занят. Тянет за ремень на себя, и мне приходится сделать шаг. Потом ещё один. Останавливаюсь между его коленями. Он расстёгивает пуговицу, тянет молнию вниз. Сигарету держу в стороне, ближе к окну, чтобы пепел не падал на него. И от этой дурацкой аккуратности всё становится только неприличнее. Большой палец нажимает, ведёт по внутренней стороне бедра к паху так медленно, что я сам подаюсь вперёд. Ему нравится трогать меня, когда я курю. Мне тоже нравится. Хотя я бы, конечно, умер, прежде чем сказал это нормальными словами. Я затянулся снова — чисто чтобы занять рот, по инерции. Дым пошёл криво, царапнул горло, а когда он коснулся губами ниже живота, выдох всё равно сорвался. — Дыши, — сказал он. — Сам знаю. — Не похоже. — Давай уже меньше комментариев. — Попробую. По лицу видно: не попробует. Всё ещё смотрит на меня. Спокойно, как будто у нас впереди весь вечер и ещё половина жизни, если понадобится. Наконец наклонился, и комментарии правда закончились. Я положил свободную руку ему на плечо, чтобы самому не качнуться вперёд. В этом всём есть что-то почти бытовое, почти нежное. Если бы не его рот. Если бы не член у него во рту. Он берёт так, что всё в голове сразу тупеет. Не дёрнуться слишком резко. Его пальцы сдвигаются ниже. К колену. Я не успеваю понять. Просто что-то ёбнуло. Пальцы на джинсе. Колени, которые почему-то нельзя согнуть. И голова. Другая. Блядь. Пепел уже вытянулся длинной серой полосой, но я так и не стряхнул. Валентин поднял глаза, чуть отстраняясь. Его глаза. Чёрная рубашка раскрылась, легла складками. Под ней — кожа, тень между рёбрами, линия живота. Я стряхнул пепел в сторону окна. Он сорвался кусками: часть улетела наружу, часть осела на подоконник. Валентин проследил за этим почти с осуждением. — Потом вытрешь. Наглец. Он снова опустился. Сосал жёстче, удерживая за талию. Я убрал руку ему на затылок. Волосы густые, тяжёлые. Закрыл глаза — и тут же открыл обратно. Смотрел на его плечи, на свою руку у него в волосах. Вот так — можно. Он двинулся глубже, и я уже не успел нормально вдохнуть. Меня повело навстречу — почти до горла. Он сжал мне ногу предупреждающе. Фильтр нагрелся, дым лез в лицо, пепел опять вытянулся слишком длинно. Я отвёл руку к окну и щёлкнул пальцами. Сигарета улетела в темноту. Стоять ровно уже не получалось. Рука на нём, вторая — на раме окна, ногами в край кровати. Он сдвинулся ближе, почти подался за мной, и от этого становится хуже — в хорошем смысле, в самом тупом и физическом. Воздуха не хватает. Я потянул его вверх. Он понял не сразу. Или сделал вид, что не сразу, чисто из вредности. Скользнул языком ниже ещё раз, почти зло. Медленно поднял голову. В лице у него уже собиралась улыбка. Рубашка окончательно сбилась. Взял его за лицо обеими руками и поцеловал. Он поднялся навстречу, зацепил меня за шею и потянул ближе, до неудобства, до почти потери равновесия. Коленом упёрся в матрас, чтобы не завалиться на него. Большой палец задел его скулу. Он повернул голову, коснулся губами ладони — влажно, почти мимо. Уже целовал его под челюстью, когда рубашка попала под руку. Потянул ткань в сторону, и пуговица натянулась на нитке. — Осторожно, — сказал он. — Она дорогая. Я остановился, навис сверху. — Сейчас правда самое время? — Именно поэтому. Боже. Я расстегнул её нормально. Потом следующую. Потом ещё одну. — Доволен? — Почти. Хотел ответить ему. Правда хотел. Что-нибудь такое же короткое, вредное. Не вышло. Наклонился и поцеловал его в грудь, ниже, по рёбрам. Рука на моей шее сжалась. Хороший момент. Очень. Я сдвинулся по кровати, устраиваясь между его ног. Молния пошла вниз коротким сухим звуком. — Мстишь? — Возвращаю долг, — я улыбнулся уже ему в кожу. — Это так теперь называется? — Всё. Я занят. Валентин прикрыл глаза со смешком. — Ты украл реплику, знаешь? Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё. Я видел. Не успел. — Тихо. Стянул всё ниже и взял его в рот. В ответ пальцы на моей шее сжались сильнее. Мои — тоже. Сразу быстро не стал. Сначала — чтобы почувствовать, как он сам подаётся навстречу, как нога чуть уходит в сторону. После сигареты во рту всё ещё держалась горечь. Он на языке, в горле. Мало. Он застонал. На выдохе, сдавленно. Хочется ещё. Не услышать. Вытащить. Я сдвинулся удобнее, взял его за бедро крепче. Дальше уже не было смысла делать медленно. — Лисей. Вот теперь предупреждение. Остановился. Не полностью, но достаточно, чтобы он это почувствовал. Он приподнялся на локте и посмотрел на меня сверху вниз — насколько это вообще возможно, когда ты лежишь под человеком. Волосы лезли в лицо, рубашка сползла с плеча. Забавно было бы выглядеть высокомерно в таком виде. У него почти получалось. — Иди сюда. Он потянул сильнее, и я поднялся к нему, вытирая рот уже на ходу. Простыня сбилась под коленом, его нога скользнула вдоль моей, притягивая. Я толкнулся ближе, потянул его рубашку, снимая. Она соскользнула с одного плеча, потом со второго, застряла на локтях, и это его взбесило ровно настолько, насколько мне было нужно. Он сам выдернул руку, бросил её куда-то в сторону, вернулся ко мне уже без этой лишней чёрной прослойки. Сел на него, коленями в матрас по обе стороны от бедра. Джинсы мешают. Мои, его — вообще всё лишнее. Он провёл ладонью по моей спине, под край кофты. — Сними. — Сам. Кофта сразу полезла вверх. Я помог только в конце, дёрнул сильнее, и она улетела куда-то к рубашке. В комнате сразу прохладнее по коже. Или это окно. Или уже неважно. Наклонился к нему снова, стягивая с него джинсы. Он двинулся подо мной, выдохнул прямо мне в рот — отдало сразу, ниже живота. — Подожди. Я замер, на полдвижения позже. Валентин протянул руку к тумбочке у кровати. Внутри что-то стукнуло: книга, зарядка, ещё какая-то хрень, потом он вытащил маленький флакон и упаковку. Бытовая часть секса всегда выглядела нелепо. Особенно когда дышать уже нормально не можешь. Он отдал мне упаковку, флакон оставил себе. Я поднялся на коленях, стянул с себя джинсы ниже, насколько получилось, не слезая с него полностью. Получилось неудобно, криво, ткань зацепилась за щиколотку, я выругался сквозь зубы. Валентин тихо рассмеялся. — Помочь? — Нет. — Как скажешь. Он всё равно помог. Стянул немного, освободил ногу, ладонью прошёл обратно по бедру. Взял флакон из его руки. — Сам? — голос у него сел окончательно. — Сам. Я готовил его медленно. Не из красивого терпения — знал, где спешка потом аукнется. Он шумно выдохнул, когда я вошёл пальцами глубже, и сам подался на них. До конца. Двинул снова, медленнее. В какой-то момент он сам потянул меня на себя. — Всё. — Уверен? — Да. — Точно? Он сжал пальцы сильнее, толкаясь навстречу. Ладно. Достал пальцы, потянулся за упаковкой и разорвал зубами. Он смотрел, как я раскатывал презик. Скользко после него и после меня. Вытер о край простыни. Вошёл, сразу наклонился ниже, прижимаясь лбом к его плечу. Пахнет кожей, остатками моего дыма. Он повернул голову, губами задел висок, не то поцеловал, не то просто попал. — Нормально? — спросил я в плечо. — Да. Близко, у самого уха. Окно открыто, но толку никакого, в комнате жарко до злости. Тело наконец нашло, как двигаться: колено в простыню, его нога у меня на пояснице, кожа влажная там, где мы прижимаемся друг к другу. Джинсы где-то у щиколотки мешали, но снимать уже было лень. Валентин пару раз пытался что-то сказать. Не получилось. Мне понравилось. Поднял голову, когда он потянул меня за шею к себе, и его рот оказался на моём. Он сказал моё имя. Или я так услышал. Ответил движением, потому что словами всё равно бы вышла хуйня. Дёрнул меня ближе ногой, и меня тут же понесло быстрее. Ближе, жёстче, лбом в его волосы. Кончил резко. Только успел толкнуться ещё раз, уже совсем неровно. Чувствовал, как он дышит подо мной — часто, сбито, с маленькой паузой после каждого вдоха. Сразу оторваться не вышло. Потом я всё-таки поднял голову. — Подожди. Осторожно вышел, стянул презерватив, завязал. Нашёл взглядом мусорное ведро у стола, кинул туда. Не попал. — Потом, — сказал я, хотя он молчал. Валентин слабо усмехнулся одними губами. Я вернулся к нему, опустился между его ног. Провёл рукой медленнее, наклонился и взял в рот. Он выдохнул моё имя. На этот раз точно. Первый слог зацепился в горле, второй развалился в низкий звук. Я не поднял голову, двигался быстрее, чем до этого. Не растягивал. Ему уже хватило, мне тоже. Бедра дёрнулись под ладонью, и я удержал его на месте. Сверху — "м-м", глухой, негромкий стон. Рука съехала с затылка мне на шею, сжав сзади. Он кончил, прижав к себе. Через пару секунд отпустил. Я отстранился не сразу. Во рту липко, на губах тоже. Пришлось вытереть тыльной стороной ладони, прежде чем сесть рядом. В комнате стало слышно окно. Валентин ещё немного лежал тихо. Потом матрас продавился: он сел. Голые ступни тихо прошли по полу, в ванной щёлкнул свет и зашумела вода. Я остался на кровати. Жарко, джинсы всё ещё где-то на ногах. Можно встать. Снять нормально, тоже дойти до ванной. Не дошёл. Слушаю, как вода пошла слишком сильным напором и сразу сбавилась. Он вернулся минут через десять, со стаканом, протянул мне. Встал у кровати голый, на шее красное пятно от моего рта. — Пей. — Ты так романтичен после секса, — я потянулся, забирая стакан из его рук. — Вижу, сил на сарказм уже хватает. Вода прохладная, с привкусом фильтра и его кухни. Я выпил половину и поставил стакан на тумбочку, рядом с книгой. Лёг обратно, всё-таки стягивая джинсы с одной ноги. Бросил куда-то вниз. Валентин потянулся к окну и открыл шире. С улицы сразу полезло больше ночи: тёплый воздух, пыль, дальняя машина. Шум в комнате сменился. Он сел на край кровати, не рядом сразу — чуть дальше, чтобы не прилипать кожей. Я смотрел в потолок. Завтра утром он встанет на работу. Будильник у него мерзкий. Не громкий даже, а настойчивый, с этим коротким повтором, от которого хочется выбросить телефон в стену. Он выключает его не сразу. Сначала лежит пару секунд с закрытыми глазами, потом тянется, промахивается по экрану, злится молча и только потом встаёт. Я, скорее всего, встану вместе с ним. Не потому что надо. Хотя надо. Дома кот, кота надо кормить. Можно было попросить Яна, теоретически. Практически — Ян сейчас дрочит ЕГЭ, и лишний раз трогать его не хочу. Я закрыл глаза ладонью. Валентин рядом шевельнулся. — О чём думаешь? Голос уже почти сонный, но не совсем. — О том, что жалко, что брат дрочит ЕГЭ. Очень неудобно с его стороны. — Понимаю. — Ты не понимаешь, ты это пережил и выжил. — Это не значит, что я одобряю систему. Я убрал ладонь с лица и посмотрел на него. — Аккуратно начал. — ЕГЭ – залупа. — ... и достойно закончил. Валентин тихо засмеялся, не открывая глаз. На этом разговор можно было закончить. Я всё равно подумал, что если бы он жил у меня, утром было бы проще. Не романтическая хуйня с "просыпаться вместе каждое утро". Но меньше лишних перемещений. Меньше пустых промежутков. Я уже предлагал. Не красиво, конечно. Что-то вроде: если тебе так хочется отдавать деньги за съём, отдавай мне, а я буду готовить тебе ужины и иногда даже стирать твои вещи без презрения. Валентин тогда посмотрел на меня так, будто я предложил не съехаться, а оформить ипотеку на труп. Потом сказал, что не съезжается в первый год. Разумно, даже спорить было не с чем. Я и не думал про "жить вместе" как про следующий этап или типа того. Мне просто нравится, что утром он был бы на кухне. Не где-то там. Не "напишу", не "доеду". От этой практичности становилось немного странно, но не настолько, чтобы мысль исчезла. Он бы, может, и понял. Но объяснять всё равно не хотелось. Я повернулся к нему. Одеяло сдвинулось на бедре, он машинально потянул его выше и больше не двигался. — Ты спишь? — Пытаюсь. — У тебя плохо получается. — Ты мешаешь атмосферой, — он выдохнул носом — почти смешок, но ленивее. — Думающей. — Извини. — Не прощу... Я сел на край кровати, нашёл ногой джинсы. Они валялись сбоку, вывернутые одной штаниной. Потянул их к себе, вытряхнул. Из кармана глухо стукнулся телефон, экраном вниз. Я посмотрел на него. Не поднял. Подцепил джинсы, вытащил из второго кармана зажигалку, положил на тумбочку. — Ты собираешься мыться или устраивать инсталляцию из вещей? — пробурчал он в подушку. — Пока думаю. Он открыл один глаз. — Иди уже. Я поднялся. Простыня потянулась следом, пришлось отцеплять её рукой. В комнате всё ещё пахнет дымом и сексом. Телефон остался у кровати на полу. Я вышел в коридор и сразу стало тише. Не в квартире — в ней как раз хватало звуков: окно, вода где-то в трубах, холодильник на кухне, соседский телевизор через стену. Тише стало в голове. Ненадолго, наверное. Но хватило дойти до ванной.