Обратная сторона

Пока прокурор монотонно зачитывала обвинение, Савин старательно транслировал коллеге основные моменты. История была неприятной даже для тех, кто ежедневно пишет криминальную сводку. «25 июля текущего года, — написал Проныра, указав также населенный пункт, где произошло преступление. — 20-летний Алексей Плетнев напился, угнал машину и поехал кататься. У дома №24 на Орловской сбил семилетнюю девочку и ее деда. Ребенка отбросило на капот. Не замечая этого, Плетнев отправился дальше. Проехал с мертвым ребенком около пятидесяти метров. Затем сбросил ее и попытался скрыться. Еще через полчаса его задержали. Я так понял, до участка его довезли... не в лучшем состоянии». Закончив писать, Савин внимательно оглядел подсудимого. И добавил: «Плетнев в клетке. На удивление, выглядит спокойным. Словно он тут мимо проходил». Горе-водитель ни на кого не смотрел, уставившись в пол. Но выглядел и правда удивительно спокойным для человека, разрушившего целую семью. Его адвокат в это время — с не менее спокойным лицом — что-то писал. Проныра перевел взгляд на потерпевших. В суде присутствовали лишь родители — дед погибшей девочки до сих пор был в больнице. Говорят, горе или разлучает людей, или сближает еще больше, и Савин с любопытством отметил, что с родителями произошел второй вариант. Они сидели близко, держась за руки. Еще совсем молодые — кажется, моложе него. Красивые. На лицах застыла смесь малоприятных эмоций — боль, шок, гнев, смертельная усталость. Но больше всего было боли. Женщина плакала, не останавливаясь ни на минуту. Муж держался чуть лучше. Периодически он прижимал ее к себе, пытаясь успокоить. Хоть это и не помогало. «Потерпевшие убиты горем», — продолжил Проныра. Он подробно описал то, что видит, чтобы добавить в статью больше эмоциональности. Не забыв упомянуть поразительное равнодушие к этим эмоциям того, кто их вызвал. И того, кто его защищает. На перечисление травм, полученных жертвами аварии, ушло еще полчаса. Наконец, оглашение обвинения закончилось. Судья спросил, хотят ли стороны прокомментировать его. Мать погибшей девочки поднялась, тяжело опираясь на руку супруга. Она попросила назначить Плетневу максимально возможное наказание, допустимое по его статье. Судя по виду отца, он был бы совсем не против наказать его и сам. Кулаки мужчины были так сильно сжаты, что Проныра верил — он едва удерживается от того, чтобы испытать их прочность на запертом в клетке человеке. Плетнев не обращал на них никакого внимания. Не отреагировал он и тогда, когда с места поднялся его адвокат. — Ваша честь, — сказал Вельский. — Я должен озвучить суду ряд смягчающих обстоятельств, которые необходимо учесть при рассмотрении этого дела. Глаза Савина загорелись. Он принялся слушать еще внимательнее, чем раньше, ощущая знакомое возбуждение, охватившее все тело. Проныра уже знал, что скандальный репортаж — у них в кармане. Оставалось лишь правильно подать детали. Между тем Вельский продолжал. Он скучающим тоном отметил проблемы со здоровьем, имеющиеся у подсудимого, наличие маленького ребенка и престарелых родителей, за которыми надо ухаживать. Савин усмехнулся. Он сильно сомневался, что такому, как Плентев, есть дело до собственных родственников. А наличие болезней было закономерно. Особенно при его алкоголизме. Герман выдержал паузу и добавил, что его подзащитный не признает свою вину. По той простой причине, что не помнит ни секунды из злополучного июльского дня. В зале раздались возмущенные возгласы. Громче всех кричал отец девочки. Потрясая кулаком, он выплевывал в сторону подсудимого одно ругательство за другим, не решаясь приблизиться к клетке из-за присутствия приставов и судьи. Проныра улыбнулся. «Еще не опубликовал? — спросил он коллегу. — Переделай заголовок. Плетнев не признал вину. А Вельский оправдывает его так, словно тот не опасный преступник, а брат родной. Даже смешно — не могли придумать ничего лучше, чем «потеря памяти». Интересно, купится ли суд». Спустя некоторое время судья объявил перерыв. Савин вышел, с удовольствием просматривая открытую на телефоне свежую статью. Однако, судя по всему, эту статью увидел не только он. — Евгений! — раздался вдруг позади холодный голос. Который Проныра уже почти забыл за последние пять лет.

***

Савин вздрогнул. Вельский всегда называл его так — полным именем. Еще тогда, сто лет назад, когда они не были врагами. Однако больше он не желал играть по его правилам. Проныра резко обернулся и твердо встретил взгляд адвоката. — Евгений Борисович, — протянул он. Взгляд Германа не сулил ничего хорошего. — Евгений Борисович, — тон стал еще холоднее, чем раньше. — Можете объяснить, что это? И Вельский продемонстрировал ту самую статью на экране своего смартфона. Савин широко улыбнулся, чувствуя, как сильно это злит мужчину. — Полагаю, неплохой репортаж, — ответил он. Герман прищурился, словно пытаясь разглядеть его лучше. Затем зачитал несколько строк, обличающих его в оправдании Плетнева. И добавил: — Вы вообще имеете представление о работе адвоката по назначению? — спросил он, делая маленький шаг вперед, словно пытаясь заставить Савина испуганно вжаться в стену. Но тот не был бы собой, если бы купился на это. — А вы имеете представление о работе журналиста? — вскинул брови Проныра, не сдвигаясь с места и не отводя взгляд. — Не уверен, что это можно назвать работой, — процедил Вельский, приближаясь к нему еще на несколько сантиметров. Стало жарко. Савин с досадой ощутил, как сильно заколотилось в груди собственное сердце. «Заткнись!» — мысленно приказал он негодному органу, однако тот ожидаемо не послушался. Оставалось лишь попытаться не выдать волнение, охватившее его в присутствии мужчины. — Если у вас есть какие-либо претензии к редакционной политике, прошу адресовать их лично главному редактору, — жестко ответил Проныра. — Это не моя компетенция. Он развернулся, собираясь было уйти, однако его локоть тут же стиснула чужая ладонь. Савин зло выдохнул. И скривился, пытаясь изобразить отвращение на своем лице. Правда, дальнейшие слова тут же заставили забыть его об этой миссии. — Евгений, послушай, — вдруг тихо, так чтобы никто из окружающих не услышал, произнес Вельский. — Я знаю, что сильно обидел тебя. Но это не должно влиять на нашу работу. Проныра вскинул голову. Он не ожидал, что Герман резко изменит правила игры. И что будет играть так грязно. — Сильно обидел? — усмехнулся он, выдергивая руку из чужой хватки. — Да мне плевать на тебя. Все, что меня интересует, это просмотры. И пока что ты прекрасно их обеспечиваешь. — Ты знаешь, что я должен защищать его в соответствии с законодательством, — нахмурился Герман. — И что я не выбирал это дело. — Скажи это потерпевшим, — нежно улыбнулся Савин, кивая в сторону стоящих неподалеку родителей, с глубокой неприязнью смотрящих на адвоката. Он тут же отвернулся от мужчины и пошел к ним, не оглядываясь на Вельского. Поэтому не увидел, с какой силой тот стиснул в кулак ладонь, еще недавно покоившуюся на его руке.