Обратная сторона

Герман стоял на одной ноге, уперев стопу второй во внутреннюю часть бедра и сложив руки у груди. Его глаза были закрыты, дыхание — размеренным. В комнате, где он находился, играла расслабляющая восточная музыка. Постояв так некоторое время, мужчина отвел поднятую ногу назад, ловя ее одной рукой за спиной, а вторую руку вытянул вперед. Прогнулся в спине, скурпулезно повторяя позу из открытого на ноутбуке видео. Задержался в таком положении. И проделал то же самое с другой ногой. Его никто не видел — Вельский жил один. Одиночество было его постоянным и необходимым спутником. Единственным, которого он мог себе позволить. Спустя еще какое-то время мужчина удовлетворенно выдохнул, сложил фитнес-коврик, выключил музыку и отправился принимать ванну, стаскивая по пути спортивную майку и бриджи. Он прошел мимо письменного стола, посреди которого лежала раскрытая на середине газета. Сверху было крупно напечатано: «Что двигало водителем-убийцей*?». Чуть мельче — «Репортаж Евгения Савина». Статья была испещрена пометками. Ее явно читали не один раз и внимательно анализировали. Теплая вода окутала уставшее тело нежным коконом, заставляя расслабиться. Правда, выбросить все мысли из головы не получилось. Герман невольно — в последнее время это происходило все чаще — представил перед глазами события пятилетней давности. О которых так и не смог забыть. Одно из ярких воспоминаний — солнечное майское утро. Он сам, сидящий за преподавательским столом в университете. Чуть более молодой и чуть менее разбитый, чем сейчас. И сидящий напротив красивый молодой парень, чьи глаза горели страстным энтузиазмом. Студентам журфака было совсем не обязательно так сильно углубляться в изучение права. Достаточно было лишь знать базу. Однако Савин стал исключением. Они встречались так часто, как только могли, потому что его интересовало абсолютно все и даже больше. Такой неприкрытый интерес к науке — и к его методам преподавания — льстил Вельскому. Заставлял его чувствовать себя... по-особенному. Совсем не так, как с остальными студентами. «Так чем отличается клевета от оценочного суждения?» — спросил его в то чудесное майское утро Герман, расслабленно откидываясь на спинку стула. Голубые глаза Савина, не отрываясь, смотрели на него. В них была невероятная смесь смущения и жажды, и Вельский до последнего старался не думать о том, что это значит. Он не исключал, что и сам смотрел на него похожим образом. «Тем, что за оценочное суждение ты не рискуешь оказаться на нарах, — улыбнулся Евгений. — Одно дело — написать «чиновник украл деньги», и совсем другое — «чиновник вызывает недоверие у жителей». Кстати! Я тут нашел интересное дело на эту тему. Хотите, расскажу?». Герман кивнул, не в состоянии заставить себя не улыбаться в ответ. Где-то на фоне по радио заиграла Долли Партон. Песня была замечательная, однако никто из них не обращал на нее ни малейшего внимания. Им было совершенно не до этого. Сейчас же, пять лет спустя, Герман отчетливо вспомнил эту песню. А еще — ласковые смешинки в глазах своего особенного ученика. И момент. Когда между ними еще было что-то хорошее. Когда Савин еще не заполучил отвратительно-грубую и так не подходящую ему кличку Проныра. Когда они еще не догадывались, с какой скоростью несутся в пропасть. Вельский вздохнул. Ему вдруг захотелось уйти под воду с головой, чтобы спрятаться от всего на свете, и прежде всего от своих мыслей. Однако делать так точно не стоило. Он нервно оглянулся на полку, висящую над ванной. Нужный ему небольшой продолговатый предмет находился на своем месте. Мужчина выдохнул, расслабляясь. И заставил себя выбраться из воды. Приближался вечер. Вельский знал, что тени, которые он принесет, снова попробуют разрушить его до основания. Но ничего не мог с ними поделать.

***

Савин был хмурым, как черт, которому сегодня не удалось заполучить ни одной грешной души. Перед началом очередного заседания он твердым шагом приблизился к Вельскому и, вскинув голову, мрачно выдал: — Мне нужен комментарий стороны защиты. — Я могу ошибаться, но, кажется, ты забыл слово «пожалуйста», — Герман совсем не хотел быть такой сволочью, однако предыдущая стычка — все их стычки — оставила весьма неприятный осадок. — Я могу написать, что ты отказываешься идти на контакт с прессой, — склонил голову Проныра, изучающе глядя на собеседника. — Если только речь идет об особо невоспитанных ее представителях, — парировал адвокат. Судя по виду Савина, он лишь с огромным трудом сдержался, чтобы не врезать ему. Вельский вздохнул. — Ладно. Я дам комментарий. Но у меня есть одно условие. — Какое еще условие? — подозрительно произнес Проныра. — Ты потратишь час своего свободного времени. И мы поговорим. — Нам не о чем с тобой разговаривать, — выплюнул Савин. — Кроме, конечно, этого дела. — Есть, — жестко припечатал Герман. — Потому что я устал от нашей вражды. Нам вместе работать еще несколько недель, если не месяцев. Мы не можем каждый раз кидаться друг на друга. Я... просто хочу все объяснить. — О, — издевательски усмехнулся Проныра. — Ты прочитаешь мне лекцию о том, какой ты бедный и несчастный и как тебе со мной тяжело, да? Ну что ж. Постараюсь потерпеть. — Евгений, пожалуйста, — вздохнул Вельский. — Не надо. — Если бы главред не грозил порвать меня на британский флаг, я бы уже послал тебя куда подальше. Но не могу. Так что... Где? Когда? Может, сегодня вечером? — Я не могу вечером, — хмуро ответил Герман. — Давай днем, сразу после заседания. Например, в том японском ресторане, который открылся возле суда. — А ну да, как я мог забыть, — закатил глаза Савин. — Твои сверхсекретные вечерние дела. Проныра успел заметить, что адвокат постоянно просит судью не назначать заседания на околовечернее время. И тот — на удивление — идет навстречу. Его бы это нисколько не волновало, если бы из-за странного поведения Вельского не затягивался судебный процесс. Что бесило просто неимоверно. — Именно, — спокойно подтвердил Герман. — Поэтому давай днем. — Клянусь, если это какая-то уловка, я... — Никаких уловок. Просто поговорим. Это все. Савин хмуро подумал, что просто уже не получится. Просто было раньше. До того, как он начал строить — кирпичик за кирпичиком — свою стену из ненависти. Сейчас же просто не будет точно. Однако выбора у него не оставалось. Чтобы снова не поругаться с адвокатом, Проныра отошел к потерпевшим, перебрасываясь с ними парой фраз. Вельский вздохнул. И, достав из портфеля десяток листов дела, погрузился в их изучение.