Обратная сторона

— Это еще что? — Савин ткнул пальцем в один из пунктов меню. — Что за окономияки? — Это японская пицца, — спокойно ответил Герман, со слабой улыбкой наблюдая за ним. — Хотя ее сложно назвать пиццей. Особенно при том, что тесто делается из капусты. — Господи, — поморщился Проныра. И переключился на безобидные по виду маленькие шарики. — А это? Такояки. — Закуска из осьминога, — улыбнулся Вельский. — Меня тошнит, — закатил глаза Савин. — И не только потому, что я сижу с тобой. Чертов Белов. Герман вспомнил, что на этот раз судья отменил обеденный перерыв, так как хотел успеть допросить больше свидетелей. Вместо этого им пришлось довольствоваться десятью минутами отдыха. И, конечно, поесть они не успели. Хотя Савину все же кое-что перепало. Вельский видел, как в перерыве мать погибшей девочки угостила его маленькой шоколадкой. Он знал, что парень умеет нравиться людям, если хочет. Но не ожидал, что тот за короткое время так близко сойдется с потерпевшими. — Насколько я знаю, ты не так уж и голоден, — напомнил Герман об этом инциденте. — Зависть — плохая черта, — усмехнулся Проныра, оставляя любые попытки выбрать более-менее приличное блюдо. — И как только ты умудряешься так быстро покорять людей? — Покорять людей несложно, если, конечно, они не конченные мудаки. — То есть сложнее всего с людьми, похожими на тебя? Савин так сильно стиснул приборы, что они бы точно развалились на части, не будь сделаны из прочного металла. Однако он смог перебороть злость. Вместо нее на его лице отразилась горькая усмешка. — Ты приложил столько усилий, чтобы сделать меня таким, а теперь чем-то недоволен? — Я никогда не хотел этого, — голос вдруг сел. Герман опустил взгляд, не в силах смотреть на него. — Конечно, ты мне не поверишь. Но я никогда не хотел обижать тебя. Причинять тебе боль. — И тем не менее, ты это сделал, — жестко произнес Проныра. — Какого черта мы вообще это обсуждаем? Думаешь, я не понял, что произошло? Не понял, что ты оказался гребаным гомофобом? — Что? — шокированно уставился на него Вельский. — Я не гомофоб! С чего ты это взял? — Нет? — пришла пора удивляться Савину. — То есть дело во мне, да? Просто замечательно. — Это не из-за тебя, — признался вдруг Герман. — Ты не сделал ничего, что бы... Ты не виноват. — Неужели? — ядовито произнес Проныра. — Я не виноват, однако ты сделал все, чтобы я больше никогда не появлялся на твоем горизонте. Бога ради, Вельский! Я ведь даже не настаивал на чем-то большем. Мы могли просто общаться. Как раньше. Но нет. Тебе нужно было все испортить! — Мы не могли просто общаться, — сокрушенно качая головой, ответил Герман. — Почему это? — взгляд парня метал молнии. Савин смотрел на человека напротив, подарившего ему несколько чудесных месяцев и испортившего несколько лет его жизни. И совершенно не понимал, что им движет. Он снова попытался призвать на помощь всю свою злость на него. Свою защиту, которая так хорошо укрывала его больное сердце от всех невзгод этого мира. И от него самого тоже. Получалось плохо. Проныра вдруг отметил, что Вельский выглядит более уязвимым, чем обычно. Особенно сейчас, когда он снял свой строгий пиджак, оставшись в черной водолазке, и отложил в сторону очки, которые, очевидно, не были нужны ему так сильно, как могло показаться. Когда его лицо внезапно стало бледным и исказилось гримасой боли. — Потому что я любил тебя, — прошептал Герман.

***

Вельский совсем не хотел это говорить. Не планировал. Однако он был так измучен непростым делом, скандалами в прессе, постоянными ссорами с Савиным и тем, что с ним происходит, что у него не осталось сил скрывать правду. Проныра резко выдохнул. В его глазах застыли шок, гнев и боль. — Если ты думаешь, что скормишь мне сейчас эту сказочку и я больше не буду цепляться к тебе и портить тебе жизнь, то ты глубоко ошибаешься. — Евгений... — Найди себе другого дурака, который в это поверит. Потому что я. Тебе. Не. Верю. Савин резко вскочил и быстрым шагом пошел прочь. Герман услышал, как где-то вдали хлопнула одна из дверей, ведущая в туалеты для посетителей. Он тут же поднялся и направился следом, стараясь не думать о том, сколько раз потом будет жалеть о своем поступке.

***

Проныра стоял, опираясь руками на раковину, и тяжело дышал. Его трясло. Он искренне надеялся, что заходить в туалет в ближайшее время никому не понадобится. Однако сзади тут же раздался голос. — Прости меня. Если сможешь. Есть некие... обстоятельства, из-за которых я не могу быть с тобой. Но это не значит, что ты мне не дорог. — Заткнись, — прошептал Савин, не в силах повернуться к нему. — И отвали от меня. Его плеч тут же коснулись чужие руки, заставляя развернуться к себе. Лицо парня было в слезах, однако ему было глубоко наплевать, что об этом подумает Вельский. Боль едва давала ему дышать, не говоря уже о самоконтроле. Он сам не понял, как оказался прижат к чужой груди. Герман бережно обнял его, заключая в кокон из своих рук. Это было тем, о чем Савин — в глубине души — мечтал. Тем, чего его жестоко лишили еще до того, как он сам это понял. На осознание того, что происходит, ушло несколько секунд. Проныра рванулся, пытаясь отпихнуть его, однако руки мужчины лишь крепче стиснули его тело. — Отпусти меня! — заорал он. — Я не верю тебе! Я тебе не верю! — Можешь не верить мне сколько угодно. Но это ничего не изменит. Я всегда любил тебя. Все это время, — тихо сказал Герман. Он знал, что говорить этого не стоило, однако больше не мог держать это в себе. Он был слишком слаб, чтобы бороться еще и с этим. — Пошел ты, — выдохнул Савин, тщетно пытаясь освободить руки, запястья которых теперь удерживали чужие ладони. — Мне не нужны твои признания. Ты мне не нужен, понял? Он не заметил, как лицо мужчины оказалось совсем близко. Так близко, что он мог почувствовать его дыхание. Тяжелое, выдающее сильное волнение с головой. Его запах. Он никогда не был к нему настолько близко. Даже тогда, в суде. У него не было защитного механизма на такой случай. И он проиграл. Не позволяя себе подумать, что творит, Герман с силой прижал Савина к первой попавшейся поверхности и с чувством поцеловал в мокрые от слез губы. Тот снова дернулся, с такой силой, что удержать его оказалось непросто. Вероятно, парень давно бы осыпал его оскорблениями, если бы мог, однако сейчас он был лишен своего главного оружия. Ощущение реальности и контроля буквально снесло лавиной годами сдерживаемых чувств, которые наконец прорвались наружу. Герман не думал о том, что не имеет права целовать этого человека. Что тот наверняка ударит его, когда у него появится такая возможность. Что им нельзя быть вместе. Он не думал ни о чем, кроме мягких губ, на которые невольно начал засматриваться еще в университете, нарушая все правила этики и морали. Таких нежных и вкусных, раскрывающихся навстречу. Покоряющих его — того, кто не мог позволить себе быть покоренным. Он сходил с ума. Углубив поцелуй до боли, Вельский прижался к нему всем телом, гладя все, что попадалось под руку — шею, плечи, грудь, живот... Запустил руку под тонкую ткань футболки, исследуя спину и заставляя прижаться к себе еще сильнее. Он и мечтать не мог об этом. Вельский знал, что человека от животных отличает развитый мыслительный процесс. Однако сейчас он не мог похвастаться наличием такового. Мозг полностью отключил все задачи. Кроме одной. Ему было мало. Он всегда считал себя сдержанным человеком и не представлял, каким может быть жадным. Нуждающимся. Кончики пальцев проникли под кромку чужих брюк, смело скользнули дальше и впились в нежную кожу ягодиц. В ответ он почувствовал резкую боль в своей губе. — Сукин ты сын, — прошипел Савин, едва оторвавшись от него. — Нас увидят! С трудом обработав информацию, мозг выдал новую задачу. Герман, не разрывая объятий, втащил его в ближайшую туалетную кабинку и на ощупь закрыл дверь — перестать целовать его даже на пару секунд было выше его сил. Яростный отклик все больше распалял его, заставляя терять последние крупицы рассудка. Руки снова забрались под футболку, огладили подтянутый торс, задержались на чужих сосках, осторожно сжимая их. Савин что-то несвязно промычал ему в рот и крепче прижался бедрами, пытаясь хоть как-то утихомирить пульсацию ниже живота. Он был возбужден до предела. Парень едва не вскрикнул, когда Герман — опять же наощупь — расстегнул его брюки и обхватил непокорный орган. С силой сжал, не переставая целовать его, резко двинул ладонью вверх-вниз. Тело в его руках дернулось в сладкой судороге. — Ублюдок, — выдохнул Савин, как только смог хоть что-то сказать. Вельский хотел ответить, что явно не стоит говорить подобные вещи человеку, в чьей руке прямо сейчас зажат один из самых важных органов каждого мужчины. Однако он не мог произнести ни слова. Не мог связно мыслить. Он мог лишь действовать. Не отрываясь от губ и не переставая ласкать одной рукой чужой член, он снова положил вторую на ягодицы и жестко смял их, причиняя легкую боль. От стона, заглушенного поцелуем, сильно дернулся собственный член, но Герман решил игнорировать его до последнего. Между тем пальцы добрались до нежного и горячего входа, осторожно погладив его. — Только посмей, — зло проговорил парень, как только Вельский оставил в покое его губы, переключаясь на обнаженную кожу шеи. Герман улыбнулся. Его губы дрожали, а сердце сбивалось с ритма, ослепленное счастьем. Он больше не верил в его ненависть. Не верил ни на секунду. Потому что Савин — как бы зол он не был — отвечал ему с такой страстью, что подкашивались ноги. Герман не мог поверить, что продержался без него целых пять лет. Сейчас это казалось чем-то немыслимым. Палец исчез. Не успел Савин хоть как-то на это отреагировать, как его жестко развернули, бесцеремонно уткнув лицом в холодную — но хотя бы чистую — стенку кабинки. — Ты мне за это ответишь, — прошептал он, усилием воли заставляя себя сохранить хотя бы часть маски, что так часто его спасала. Но больше не пытаясь вырваться или сопротивляться. Он хотел этого не меньше. Савин вдруг услышал, как Герман сплюнул на свои пальцы, и вздрогнул всем телом, когда они попытались проникнуть в него, обильно смазывая слюной. Один вдруг очень удачно проехался по чему-то у него внутри, и парня подбросило, прошибая удовольствием с головы до кончиков пальцев ног. Он позорно заскулил в чужую ладонь, которая, словно ожидая этого, крепко зажала его рот. До ужаса хотелось податься назад и получить это великолепное ощущение снова, однако когда Савин почти решился, окончательно наплевав на собственную гордость, пальцы исчезли. Он растерянно всхлипнул, едва соображая, что происходит, и Герман тут же прижался к нему всем телом, успокаивающе целуя в шею. Его член мягко надавил и начал медленно погружаться, преодолевая сопротивление мышц. Савин мечтал о нем слишком долго. Мечтал о глубоких нежных поцелуях, теплых руках. Возможно, долгих прогулках вдвоем — тогда он был еще достаточно молодым и сентиментальным для таких вещей. Однако он никогда не мечтал о том, чтобы его трахнули в грязной — ладно, не такой уж грязной — кабинке первого попавшегося ресторана. И он бы бессовестно соврал, если бы сказал, что ему это не нравится. Потому что дело было не в месте. И не в скорости их неожиданного и оглушающего стремления навстречу. А в самом стремлении. Он все же подался бедрами назад, чувствуя, как сильно распирает изнутри. Эти ощущения — дискомфорт на грани боли, смешанный с глубоким извращенным удовлетворением и теплом, распространяющимся по всему телу, — были чем-то невероятным. Сердце билось как бешеное. Войдя до предела, Герман остановился на несколько бесконечно долгих секунд, уткнулся лицом в его волосы, глубоко вдохнул. И не смог сдержаться: — Я люблю тебя... Я так люблю тебя... Савин не ответил, но неловко повернул голову, пытаясь поймать его взгляд. Они тут же снова принялись целоваться, и где-то на третьем поцелуе Вельский наконец начал двигаться, крепко удерживая его за бедра одной рукой. Вторая огладила грудь, мягко прошлась по животу, легко коснулась, будто дразня, стоящего колом члена. Не издавать звуки — по крайней мере, громкие — было сложно. Савин с силой прикусил собственную губу, пытаясь заглушить болью острое наслаждение, которое приносил бьющий раз за разом в самое чувствительное место член. И его владелец. Обнимающий его так нежно, словно он может рассыпаться на части. Савин готов был поклясться, что может. Напряжение копилось, не находя выхода. Словно почувствовав это, Герман ускорился, проникая еще глубже, еще сильнее. Так сладко, что это было почти невыносимо. Он вдруг убрал руку с члена, облизал пальцы и — не дожидаясь гневных возмущений — вернул на место, нежно огладив гладкую горячую головку. Затем сильно сжал ее и уткнулся в чужое плечо, прикусив кожу. Боль яркой вспышкой прошлась по телу, слилась с пульсирующим удовольствием, охватившим каждую клетку. И взорвалась. Савин взвыл, резко дернувшись в чужих руках и прокусив собственную руку почти до крови, чтобы сдержать крик. Стенку кабинки оросили густые белые капли. Его член, попавший в западню сильных пальцев, снова и снова выстреливал ими на гладкую поверхность. Парень совсем не хотел представлять лицо уборщика, который однажды это увидит. Ноги так ослабли, что если бы Герман не продолжал держать его, он бы точно рухнул на пол. Савин благодарил всех богов этого мира за то, что никому не приспичило войти и обнаружить их здесь, запершихся в одной из кабинок. Хотя, возможно, ему было бы плевать. Он постоял так еще немного, нежась в теплых объятиях, пока, наконец, Герман не вышел из него. По бедру тут же потекла белая струйка, неприятно холодя кожу. Парень невозмутимо вытер ее салфеткой, натянул брюки, поправил футболку и, решив, что он достаточно для этого готов, повернулся к своему внезапному любовнику. — Теперь японские рестораны нравятся мне чуть больше, — усмехнулся Савин, глядя в глаза Вельскому. И сразу понял, что что-то не так. Мужчина тоже успел привести себя в порядок. Однако его лицо было хмурым и тревожным. Он тяжело дышал, откинувшись на стенку кабинки. — Уходи, — надломленным голосом произнес вдруг Герман. — Что, прости? — брови Савина поползли вверх. — Я сказал, уходи. Пожалуйста. Проныра смерил его тяжелым взглядом. Презрительно скривился. И, не сказав больше ни слова, вышел, хлопнув дверью так сильно, что она едва не слетела с петель.

***

Только сейчас Вельский понял, какую огромную глупость только что совершил. Конечно, был не вечер, а день. Но иногда тени приходили за ним и днем. Особенно после физических нагрузок или стресса. Нужно было выйти. Дойти до столика и отыскать в своем портфеле то, что на некоторое время поможет. Позволит добраться до дома. Однако он не мог сдвинуться с места. Начиналось худшее из всего, что могло произойти. Паника.

***

Савин не успел выйти из ресторана. В какой-то момент он резко остановился, покачал головой, словно не веря тому, что делает, и тут же бросился обратно. Распахнул дверь туалета, ворвался гневным ураганом. — Я вернулся только для того, чтобы сказать, что ты последний... Он вдруг замолчал, пораженно глядя на все еще стоящего в кабинке мужчину. В дыхании которого слышались очень странные — патологические — звуки. — Герман? — неуверенно позвал он. Вельский перевел на него взгляд, полный муки. Но не смог ничего сказать, потому что задыхался. Казалось, он прикладывает огромное количество усилий, чтобы дышать, однако этого было недостаточно. Воздуха не было. Савин вовремя метнулся вперед, подхватывая его, потому что Вельский вдруг начал оседать. Его лицо резко побледнело, а где-то в груди родился кашель. Жуткий, хриплый, с теми странными свистящими звуками, на которые парень обратил внимание в самом начале. Проныра не был врачом. Но он был журналистом, который писал обо всем на свете. И неплохо разбирался в самых разных темах. Поэтому для него не составило труда догадаться, что происходит. — Где? — громко и четко спросил он, заставляя Германа посмотреть на себя. Тот не мог говорить, но его рука слабо дернулась в сторону зала. Савин вытянул его из кабинки и осторожно опустил на низкий подоконник, прислонив спиной так, чтобы тот не упал. — Жди. Я быстро. Продержись три секунды. Он не знал, управится ли за три секунды, однако так спешил, что чуть не снес несколько стульев. Схватив портфель Вельского, парень принялся рыться в нем, отчаянно надеясь найти искомое. Наконец, отыскав маленький продолговатый предмет, он радостно вскрикнул и тут же бросился обратно, совершенно не думая о том, какое впечатление производит на сотрудников заведения.

***

Вельский был еще бледнее, чем раньше. Его грудь разрывалась от сильного кашля, который не желал останавливаться ни на секунду. Попытка вдохнуть воздух заканчивалась новым приступом. — Я здесь, — сказал Савин, быстро приблизившись к нему и передавая ингалятор. — Ты ведь знаешь, что с этим делать, не так ли? Или помочь? Из последних сил Герман покачал головой. Он взял ингалятор и направил себе в рот, вдыхая лекарство так глубоко, как только было возможно в таком состоянии. Потом еще раз. И еще. Постепенно чудовищный кашель, скрутивший его, проходил. Дыхание выравнивалось. Это был далеко не конец, однако тени на некоторое время отступили, позволяя ненадолго прийти в себя. Смотреть на Савина было страшно. — Поехали, — сказал вдруг Проныра. — Я отвезу тебя домой. — Мне не нужна твоя жалость, — глухим голосом ответил Герман. Он по-прежнему не смотрел на него, и Савина это порядком достало. — О, поверь, я не тот человек, от которого можно ждать жалости, — усмехнулся он. — Поэтому не трать мое время и вставай по-хорошему, пока я не потащил тебя в машину силой. Вельский наконец посмотрел на него, словно что-то решая для себя. Взвешивая. Наконец, его губы дрогнули в бледной улыбке. Он осторожно поднялся с подоконника, пытаясь понять, слушаются ли его ноги. Но самое страшное уже было позади. — Отлично, — удовлетворенно произнес Савин, беря его за руку и крепко сжимая холодную ладонь. — А вот теперь нам и правда надо серьезно поговорить.