Le Plus Grand Cadeau / Величайший подарок

Робин Бакли знала, что это произойдет. Не могло не произойти, учитывая её ситуацию. Это знание было такой же неотъемлемой частью ее, как веснушки на носу или умение разбирать и собирать кассетный плеер с завязанными глазами. Оно витало в воздухе её детства, горьким привкусом примешивалось к утренней овсянке и проступало в грустных, усталых глазах её матери. Ханахаки. Генетическая лотерея, в которой Робин проиграла дважды. Первый раз — когда унаследовала от матери тот самый «спящий» ген. Бабушка по материнской линии умерла от него в тридцать пять, задохнувшись букетом белых лилий. Маме, Долорес Бакли, повезло больше. Она влюбилась в своего друга, который, к счастью, ответил ей взаимностью. С тех пор она вышла замуж, родила Робин и жила тихой, размеренной жизнью. Она была одной из счастливиц, кому удалось обмануть судьбу, отвоевав саму возможность любить. Второй, и самый главный проигрыш, Робин осознала лет в тринадцать, пересматривая в сотый раз кассету со «Спящей красавицей». В тот день её сердце совершило непростительное предательство. Оно не забилось чаще при виде принца Филиппа, размахивающего мечом. Нет. Оно замерло, а потом застучало с такой силой, что стало трудно дышать, когда на экране появилась принцесса Аврора в своём розовом платье, с бездонными глазами и голосом, похожим на колокольчики. Её изящество, её хрупкость, сама её неземная красота вызвали в Робин не просто восхищение, а нечто большее. Нечто жгучее, запретное и до смешного желанное. Она продолжила наблюдать. На одноклассниц, на актрис в телесериалах, на продавщицу в местном магазине, у которой были самые красивые руки, какие она видела. Результат был неизменным. Парни вызывали в лучшем случае дружескую симпатию или любопытство. Девушки — целую бурю непонятных, тревожных и пьянящих чувств. Примерно в то же время мать, Долорес, усадив её на кухне за кружкой какао, провела «ту самую» беседу. Голос её был мягким, но в глазах стояла непробиваемая сталь. — Ты должна быть осторожной, Робин, — говорила она, обжимая ладонями свою кружку. — Наша семья… у нас особая история. Если ты влюбишься в мальчика, а он не ответит тебе взаимностью… это может быть опасно. Смертельно опасно. Любовь — это неизвестность, лотерея, в которой наш билет почти всегда проигрышный. Робин молча кивала, глотая горький комок в горле. Она не посмела сказать, что для неё эта «лотерея» была ещё более безнадёжной. С мальчиком был хоть какой-то, пусть и призрачный, шанс. С девушкой же всё было кристально ясно и совершенно безнадёжно. Особенно в таком городе, как Хокинс. И тогда Робин Бакли, в тринадцать лет, начала строить крепость. Она обмотала своё сердце километрами прочных, холодных цепей и заперла его на тысячу замков. Она научилась отводить взгляд, подавлять учащённое сердцебиение, превращать свои чувства в шутки и саркастичные комментарии. Она стала мастером камуфляжа. Её одиночество было её щитом, её остроумие — мечом, а её тайна — самым охраняемым секретом во всём Хокинсе.

***

Хокинс в конце восьмидесятых был все тем же сонным, забытым богом и правительством городком, где ничего не происходило. По крайней мере, ничего сверхъестественного. Для Робин Бакли эта обыденность была одновременно и благословением, и проклятием. Благословением — потому что позволяла оставаться невидимой. Проклятием — потому что делала ее невидимость невыносимо одинокой. Она стояла за стойкой «Family Video», переставляя кассеты с новыми поступлениями. Пятница. Вечер. Пиковое время для аренды фильмов на выходные. Стив Харрингтон, ее напарник и, как ни странно, лучший друг, разбирался с очередью, оставляя ей самую нудную работу — расстановку по алфавиту. Робин не жаловалась. Монотонная работа позволяла думать. А думать ей приходилось много. Ее мысли, как всегда, крутились вокруг одного и того же: вокруг цепей и замков. — Бакли, ты вообще меня слушаешь? Голос Стива вывел ее из раздумий. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди. Очередь растаяла. — Конечно, слушаю, — автоматически ответила Робин. — Ты говорил о своем новом лаке для волос, который пахнет бананом и клубникой одновременно. Потрясающе, Харрингтон. Просто научный прорыв. Стив фыркнул, но улыбка тронула уголки его губ. — Я говорил о том, что мы закроемся через пятнадцать минут, и что Дастин с ребятами заказали пиццу и хотят устроить марафон «Звездных войн». Ты в игре? — Ага, — Робин кивнула, возвращаясь к кассетам. — Только если я могу раскритиковать неточности в физике полета «Тысячелетнего сокола». С точки зрения акустики в вакууме, конечно. — Конечно, — с насмешкой протянул Стив. — Без этого никак. Дверь в магазин открылась с привычным звонком. Робин подняла взгляд, ожидая увидеть очередного запоздалого клиента, и ее сердце на мгновение замерло. На пороге стояла Нэнси Уилер. Она выглядела… собранной. Как всегда. Аккуратная стрижка, простая, но стильная куртка, в руках — потрепанный блокнот. Ее глаза, умные и цепкие, быстро осмотрели зал, прежде чем остановиться на Стиве. — Привет, — ее голос был тихим, но уверенным. — Нэнс! — Стив заметно оживился. — Что случилось? — Ничего страшного. Просто хотела узнать, не находил ли ты мою книгу по журналистике? Я обыскала всю комнату. По-моему когда-то я брала ее к тебе домой, а после… ну ты знаешь. — А, да, точно, — Стив потер затылок. — Кажется я видел её недавно. Она у меня дома. Нэнси покачала головой, но выглядела скорее удовлетвореной, чем расстроенной. —Хорошо, тогда… можешь отдать ее мне? — Да, конечно Нэнс, без проблем, — произнес Стив своим обычным беззаботным голосом. Робин наблюдала за этим обменом репликами, стараясь дышать ровно. Она знала Нэнси Уилер, конечно. Вся школа знала Нэнси Уилер. Но не как одну из популярных девушек, вращавшихся вокруг баскетболистов, а как выдающуюся ученицу и журналистку школьной газеты «The Hawk». Она стала легендой после того, как год назад опубликовала разгромную статью о мистере Хопкинсе, учителе физики, который позволял себе некорректное поведение и фамильярность по отношению к ученицам. Статья была настолько хорошо аргументирована, с цитатами и фактами, что вызвала настоящий скандал. Хопкинс уволился «по собственному желанию» уже через неделю. После этого на Нэнси смотрели с уважением и легкой опаской. Она обладала силой, которой не было у других — силой слова. Их миры пересекались лишь на периферии, благодаря Стиву. Нэнси повернула голову, и ее взгляд упал на Робин. Не скользнул, а именно упал, задержался. — Привет, Робин. — При-привет, — голос Робин на мгновение подвел ее, заставив пискнуть. Она сглотнула и поправила очки. — Уилер. Как дела? — Неплохо. Закончила статью для школьной газеты. Почти. — О чем? — поинтересовался Стив. — О работе малого бизнеса в Хокинсе. Как местные заведения переживают нашествие крупных сетей, — Нэнси сделала небольшой жест рукой в сторону витрины. — Хотела взять интервью у Кита, но он, кажется, вечно занят. — Он в подсобке, — кивнул Стив в сторону запасной комнаты. — Инвентаризацию делает. — Понятно. Может, тогда… — Нэнси снова посмотрела на Робин. Ее взгляд был изучающим. — Может, ты мне немного расскажешь? О работе здесь. Для статьи. Робин почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. — Я? Ну… Я не думаю, что я… то есть, работа тут самая обычная. Скука, кассеты и клиенты. — Ты же здесь давно работаешь, — мягко настаивала Нэнси. — И ты умная. Наверняка есть какие-то наблюдения. Это «ты умная» задело какую-то струну внутри Робин. Ту, что отвечала за самоуважение. Ту, которую так редко задевали в Хокинсе. — Ну… — она отложила кассету, которую держала в руках. — Если честно, то по тому, какие фильмы люди берут, можно составить полную демографическую и психологическую карту города. Например, семьи всегда берут комедии, парочки — мелодрамы, хотя парни делают вид, что их чуть ли не силой заставили. А одинокие люди… те берут ужасы. Потому что после просмотра любого хоррора реальный мир кажется уже не таким страшным. Она замолчала, внезапно осознав, что произнесла целую тираду. Стив смотрел на нее с ухмылкой. А Нэнси… Нэнси улыбалась. Не той светской, вежливой улыбкой, а настоящей, заинтересованной. В уголках ее глаз собрались лучики морщинок. — Замечательно, — сказала Нэнси. — Именно о таком я и хотела написать. Не о сухих цифрах, а о людях. Робин почувствовала прилив странной гордости. — Ну, если так… то я могу еще рассказать про феномен «потерянной кассеты». Это целая философия! — Я бы с удовольствием послушала, — Нэнси достала из сумки блокнот и ручку. — Но только не сейчас. Мне нужно отвезти Майка. Может, как-нибудь в другой раз? За кофе? Робин замерла. Это было… неожиданно. «За кофе» звучало как предложение провести время. Наедине. — Конечно, — выдавила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Я почти всегда свободна после обеда. — Отлично, — Нэнси сделала заметку в блокноте. — Тогда я как-нибудь тебе позвоню. Хорошего вечера, Робин. Стив. Она повернулась и вышла из магазина, оставив за собой шлейф легкого аромата духов и облако полной растерянности Робин. Стив присвистнул. — Нэнси Уилер пригласила тебя на свидание. — Это не свидание! — тут же отрезала Робин, чувствуя, как краска заливает ее лицо. — Это… журналистское расследование. Сбор материала. — Ага, конечно, — Стив подошел ближе и игриво толкнул ее плечом. — Она меня то, своего бывшего парня, который к тому же твой лучший друг, так и не пригласила «на кофе» для сбора материала. А тебя пригласила за пять минут. Явно что-то тут нечисто. — Заткнись, Харрингтон, — проворчала Робин, но ее сердце бешено колотилось. Это было простым любопытством, смешанным с давно забытым чувством — надеждой на обычную человеческую связь. С девушкой. С кем-то вроде Нэнси Уилер. Она снова посмотрела на дверь, за которой скрылась Нэнси, и с силой втолкнула себя обратно в привычные рамки. Это просто кофе. Просто разговор. Ничего больше. Она мысленно проверила замки на своем сердце. Они казались прочными.

***

Звонок раздался через три дня. Робин, растянувшись на полу в гостиной с учебником по французской литературе, чуть не подпрыгнула на месте. Телефон в прихожей трезвонил настойчиво, разрывая послеобеденную тишину их дома. — Робин! Можешь взять трубку? — донёсся голос матери из кухни. — Ага! — крикнула она в ответ, с трудом поднимаясь на ноги. Сердце почему-то бешено колотилось. Никто ей обычно не звонил. Ну, кроме Стива, чтобы сообщить, что он задерживается, или уточнить расписание. Она подошла к аппарату, сделала глубокий вдох и сняла трубку. — Алло? — Робин? Привет, это Нэнси Уилер. Голос в трубке был ровным, спокойным. Робин инстинктивно выпрямилась, будто Нэнси могла ее видеть. — Привет! — ее собственный голос прозвучал на октаву выше обычного. Она снова сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Уилер. Что… как дела? — Всё хорошо. Я как раз подумала о том разговоре в «Family Video». Не хочешь завтра встретиться в том кафе на Мейн-стрит, около почты? Говорят, у них неплохой кофе. Робин обхватила телефонный шнур пальцами. Завтра. В кафе. С Нэнси Уилер. — Да! — она почти выкрикнула это слово и тут же поправилась, стараясь звучать не так отчаянно. — То есть, да, конечно. Я свободна. После двух подойдет? — Идеально. Тогда договорились. Увидимся завтра, Робин. — Угу. До завтра. Она повесила трубку и несколько секунд просто стояла, прислонившись лбом к прохладной стене в прихожей. Завтра. Свидание. Нет, не свидание. Встреча. Деловая встреча. Журналистка и ее… источник информации. — Кто это был, дорогая? — из кухни вышла Долорес, вытирая руки о полотенце. — Нэнси Уилер, — ответила Робин, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. — Хочет взять у меня небольшое интервью для школьной газеты. О работе в видеопрокате. Мать подняла бровь. Ее взгляд, всегда немного тревожный, стал изучающим. —Уилер? Та самая, что написала про Хопкинса? — Ага. — Осторожнее с ней, Робин, — мягко сказала Долорес. — У таких девочек в голове только карьера. Они используют людей для своих целей. — Мам, она не «использует». Она пишет статью. И она просто пригласила меня на кофе, а не на допрос с пристрастием. — Как знаешь, — махнула рукой Долорес, но во взгляде осталась неуверенность. — Просто… будь осторожна.

***

На следующее утро Робин провела перед зеркалом неприлично много времени. Она перемерила почти весь свой гардероб, отбрасывая слишком потрепанные фланелевые рубашки и слишком вызывающие, по ее мнению, водолазки. В конце концов она остановилась на темных джинсах и простой серой кофте. Ничего особенного. Ничего, что могло бы выдать ее легкое — совсем легкое — волнение. Кафе «Хокинс Хаб» было небольшим, уютным заведением с запотевшими окнами и запахом свежемолотого кофе. Робин пришла на пять минут раньше и забилась в самый дальний угол, за столик у окна. Она нервно постукивала пальцами по столу, пересказывая в голове возможные темы для разговора, кроме видеопроката. Погода? Слишком банально. Учеба? Скучно. Последний фильм, который она видела? Рискованно, вдруг Нэнси нравятся совсем другие фильмы. Дверь открылась, впуская внутрь поток прохладного осеннего воздуха и Нэнси Уилер. Она была в темно-синем пальто, а ее щеки порозовели от ветра. Она оглядела зал, нашла Робин взглядом и улыбнулась, направляясь к ее столику. — Привет, ты уже здесь. Я не опоздала? — Нет, нет, я просто пришла пораньше, — поспешно ответила Робин. Нэнси сняла пальто и повесила его на спинку стула. Под ним оказалась такая же простая, но элегантная блузка. Она села, положила на стол блокнот и посмотрела на Робин. — Итак, с чего начнем? С твоих теорий о кинематографических предпочтениях хокинсцев? Робин сжала под столом колени. Нужно было собраться. Она была не школьницей на свидании, а экспертом, к которому пришли за консультацией. — Ну, вообще-то, это не просто теории, — начала она, чувствуя, как возвращается ее уверенность, стоило только перейти на знакомую тему. — Это практически научное наблюдение. Вот, например, в прошлом месяце, после того как на заводе объявили о возможных сокращениях, резко вырос спрос на комедии с Джоном Кэнди. Людям нужно было отвлечься. А в период выпускных экзаменов все бросились смотреть ужасы. Видимо, чтобы пощекотать нервы, которые и так на пределе. Нэнси быстро записывала, изредка задавая уточняющие вопросы. Робин разошлась не на шутку, рассказывая о том, как по количеству арендованных мелодрам можно предсказать количество пар, которые появятся в школе после выходных, и как самые заядлые зануды всегда берут документальное кино. — Это потрясающе, — Нэнси отложила ручку и откинулась на спинку стула. — Ты действительно видишь то, чего не видят другие. — Ну, когда проводишь в четырех стенах по восемь часов в день, начинаешь замечать закономерности, — пожала плечами Робин. Они замолчали. Первая, официальная часть разговора, казалось, была исчерпана. Робин потянулась за своим латте, чувствуя, как напряжение возвращается. Сейчас Нэнси поблагодарит и уйдет. Миссия выполнена. Но Нэнси не двигалась с места. Она следила за тем, как Робин пьет кофе, с легкой, непринужденной улыбкой. — Знаешь, я всегда думала, что ты… не такая, как все. Робин чуть не поперхнулась. — В каком смысле? — Ну, — Нэнси сделала круговой жест рукой, — Ты всегда говоришь то, что думаешь. Даже на уроках. Помнишь, в десятом классе на истории ты вступила в спор с миссис Клайн по поводу трактовки Гражданской войны? А она тебя к доске даже не вызывала. Робин покраснела. Она сама с трудом помнила тот случай. — Она просто была неправа. Исторические факты — не повод для личного мнения. — Именно! — Нэнси оживилась. — Большинство просто сидело и молча кивало. А ты нет. Мне это всегда в тебе нравилось. От этих слов Робин стало на удивление тепло. Не от кофе, а изнутри. Ее редко за что-то хвалили. А уж за ее упрямство и несгибаемость — никогда. — Спасибо, — пробормотала она, глядя на свою чашку. — Просто… терпеть не могу, когда люди несут чушь и все делают вид, что это гениально. — О, это я понимаю, — Нэнси закатила глаза. — Попробуй посидеть на собрании редколлегии. Иногда кажется, что некоторые статьи пишут не люди, а очень старательные мартышки. Робин фыркнула. Нэнси говорила это без злобы, с легкой иронией, и это было… мило. Разговор как-то сам собой перетек на другие темы. Они говорили о школе, о глупых учителях, о том, что Робин хочет изучать лингвистику, а Нэнси — журналистику. Они говорили о книгах, и оказалось, что обе терпеть не могут одного и того же популярного романиста, считая его стиль претенциозным. — Боже, да! — воскликнула Робин, забыв о всякой осторожности. — Он же в каждом предложении использует как минимум три метафоры, и все они про «зыбкие сумерки души» или что-то в этом роде. — Именно! — Нэнси рассмеялась, и это был открытый, искренний смех. — Майк просто обожает его, а я не могу понять почему. Робин смотрела на нее и думала, что, возможно, ее мать была не совсем права. Нэнси не производила впечатление человека, который просто «использует» людей. Она была… настоящей. Умной, язвительной и по-настоящему интересной. Они просидели в кафе почти два часа. Когда Робин посмотрела на часы, она сама удивилась. — О, черт. Мне уже пора, я обещала Стиву помочь с… э-э-э… с одним делом. Она не могла сказать «с домашкой по алгебре». Стив был бы унижен. — Конечно, — Нэнси кивнула, собирая свои вещи. — Спасибо тебе огромное, Робин. Ты не представляешь, насколько это полезно для статьи. И… было очень приятно просто поговорить. — Мне тоже, — честно ответила Робин. Они вышли на улицу. Осенний воздух был холодным и свежим. Нэнси повязала шарф и повернулась к Робин. — Знаешь, мы могли бы повторить. Уже без блокнота. Например, в кино. На следующей неделе как раз выходит тот французский фильм, о котором ты говорила. Робин замерла. Это было уже слишком. Слишком для деловых отношений . Ее внутренние тревожные звоночки забили в набат. Но глядя на открытое, улыбающееся лицо Нэнси, она не могла найти в себе сил отказаться. — Да, — выдохнула она. — Давай. — Отлично! Я позвоню. Пока, Робин! Нэнси помахала ей на прощание и пошла по улице, быстро скрывшись за углом. Робин стояла на том же месте, чувствуя, как холодный ветер бьет ей в лицо, но внутри у нее было тепло и тревожно. Она провела прекрасные два часа. Лучшие, чем за последние несколько лет. Она нашла того, с кем можно было поговорить. По-настоящему.

***

Прошла неделя. Семь дней, в течение которых Робин жила в странном состоянии напряженного ожидания. Она ловила себя на том, что постоянно проверяет телефон, прислушивается к шагам на улице, с надеждой смотрит на дверь видеопроката. Но Нэнси не звонила и не появлялась. — Ты похожа на щенка, которого бросили у дороги, — заметил как-то Стив, наблюдая, как Робин в сотый раз за день бесцельно перекладывает кассеты с полки на полку. — Расслабься. Она позвонит. — Мне все равно, позвонит она или нет, — буркнула Робин, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки. — У меня полно других дел. — Конечно, — протянул Стив с такой едкой иронией, что Робин чуть не швырнула в него кассетой с «Крепким орешком». К пятнице она уже почти убедила себя, что тот разговор в кафе был просто вежливостью. Что Нэнси, будучи хорошей журналисткой, просто поддерживала контакт с источником. И все. Дело закрыто. Именно в этот момент, когда она почти смирилась, дверь в «Family Video» распахнулась, и на пороге появилась Нэнси. На этот раз она была без блокнота. В руках она держала два бумажных стаканчика с кофе. — Привет, — улыбнулась она, направляясь к стойке. — Я надеюсь, ты еще не передумала насчет кино. Робин, которая как раз пыталась достать кассету с верхней полки, чуть не упала со стремянки. — Передумала? Нет! То есть... я думала, ты, возможно, забыла. — Забыла? — Нэнси покачала головой, протягивая ей один из стаканчиков. — Я провела всю неделю, пытаясь закончить статью и уговорить моего брата починить свой велосипед, чтобы я перестала его вечно возить. Это кино — единственное, что меня держало на плану. Капучино с двойной порцией сиропа, как ты заказывала в прошлый раз. Робин взяла стаканчик. Он был теплым, почти горячим. — Спасибо, — пробормотала она, чувствуя, как глупая улыбка расползается по ее лицу. — Итак, сеанс в семь. Успеешь? — Да, — кивнула Робин. — Я заканчиваю в шесть. Мне нужно только забежать домой. — Отлично. Тогда встретимся здесь в полседьмого? Я подъеду. Робин только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Нэнси улыбнулась ей еще раз, повернулась и вышла. Стив, наблюдавший за всей сценой из-за стеллажа с боевиками, вышел из укрытия, широко ухмыляясь. — Я же говорил. — Заткнись, Харрингтон, — прошипела Робин, но беззлобно. Она поднесла стаканчик к лицу, вдыхая сладкий аромат. Он пах не просто кофе. Он пах чем-то новым и неизвестным.

***

Фильм назывался «Голос тишины» — драма о молодой женщине, борющейся за карьеру в научной среде, где доминировали мужчины. История была напряженной, полной препятствий и внутренней борьбы. Робин, сидя в темноте кинозала, временами поглядывала на Нэнси. Та смотрела на экран с сосредоточенным вниманием, ее лицо озарялось вспышками света от проектора. Иногда она хмурилась, когда героине приходилось сталкиваться с очередной несправедливостью, и Робин видела в этом отголоски той самой статьи про учителя физики. После сеанса они вышли на улицу. Уже стемнело, и фонари отбрасывали на асфальт длинные желтые пятна. — Ну что? — спросила Нэнси, закутываясь в шарф. — Сильное кино или перегруженное моралью? Робин задумалась на мгновение, подбирая слова. — И то, и другое. Но мне понравилось. Особенно тот момент, где она не пошла на компромисс с совестью, даже понимая, что это может стоить ей карьеры. — Да, — согласилась Нэнси, и в ее голосе прозвучала нота уважения. — Это требует характера. Легко быть принципиальным, когда тебе ничего не грозит. А вот когда на кону стоит все... Они шли по пустынным вечерним улицам, и разговор тек легко и непринужденно. Они спорили о поступках героини, обсуждали, как бы сами повели себя на ее месте, и Робин снова поразилась, насколько легко ей было с Нэнси. Словно они знали друг друга годами, а не несколько недель. Это чувство было новым и тревожащим. Приятно тревожащим. — Знаешь, — сказала Нэнси, когда они приблизились к дому Робин, — я рада, что мы... что мы стали общаться. Робин остановилась у калитки. В груди у нее что-то екало — смутное и незнакомое. —Я тоже, — тихо ответила она. — У меня... не так много подруг. — У меня тоже, — призналась Нэнси. — Настоящих, во всяком случае. Большинство девушек в школе интересуются только сплетнями и мальчиками. — А ты нет? — рискнула спросить Робин, тут же пожалев о своем вопросе. Нэнси пожала плечами. — Мальчики... они как сюжет для плохой статьи. Предсказуемые и скучные. С ними все просто и понятно. А вот с тобой... — она запнулась и улыбнулась. — С тобой не скучно. Ты заставляешь думать. Она сделала шаг вперед и неожиданно обняла Робин. Это был быстрый, дружеский жест, но для Робин он ощущался как нечто большее. Она застыла, не в силах пошевелиться, чувствуя тепло Нэнси, запах ее шампуня. — Спокойной ночи, Робин, — прошептала Нэнси ей на ухо и отступила. — Тебе... тоже, — с трудом выдавила Робин. Нэнси помахала ей на прощание и пошла по направлению к своему дому. Робин стояла и смотрела ей вслед, пока та не скрылась из виду. Затем она медленно повернулась и зашла в дом. В прихожей было тихо и темно. Родители уже спали. Робин прислонилась спиной к входной двери, закрыв глаза. Она чувствовала каждый след того объятия — на своих плечах, на спине. Она все еще ощущала запах Нэнси. В голове проносились обрывки их разговоров, ее улыбка, ее смех. И тогда она впервые позволила себе осознать простую, пугающую истину: ей нравилось проводить время с Нэнси Уилер. Очень нравилось. Та самая дружба, которой у нее никогда не было, начала обретать форму и становилась все более ценной. Она думала о том, как Нэнси слушала ее, как спорила с ней на равных, как уважала ее мнение. И теперь она боялась потерять это. Потерять единственного в своем роде человека, который, казалось, понимал ее. Она боялась сделать что-то не так, сказать что-то не то и разрушить хрупкое начало их дружбы. Робин оттолкнулась от двери и пошла в свою комнату. Она чувствовала легкое першение в горле — вероятно, от холодного вечернего воздуха. Она сглотнула, и першение прошло.