Le Plus Grand Cadeau / Величайший подарок

Прошел почти месяц с того вечера в кино. За это время сложился определенный ритм. Робин и Нэнси виделись раз или два в неделю. Иногда это было кафе, иногда прогулки, однажды они даже поехали в соседний город за книгами, которых не было в хокинской библиотеке. Робин рассказывала о лингвистике и переводила смешные фразы с французского, а Нэнси делилась планами о поступлении и журналистскими байками. Это было легко. Просто. И для Робин это стало самым ценным, что у нее было. Однажды в пятницу они сидели в ее комнате, разбросав по полу учебники. Нэнси готовилась к тесту по истории, а Робин просматривала конспекты по литературе. Шел дождь, капли равномерно стучали в оконное стекло. — Я не понимаю, — Нэнси откинулась на спинку стула с раздраженным вздохом. — Как можно запомнить все эти три листа с датами? Это выглядит как просто набор цифр. — А ты попробуй связать их с чем-то смешным или абсурдным, — предложила Робин, не отрываясь от своей тетради. — Вот, например, битва при Гастингсе в 1066 году. Представь, что это не Вильгельм Завоеватель, а просто парень по имени Билл, который очень хотел навестить родственников в Англии, но заблудился и случайно завоевал страну. 1066 — это просто «Билл пошел гулять». Нэнси фыркнула, и через секунду ее смех заполнил комнату. Искренний, немножко сдавленный от усталости. — Ты сумасшедшая. Но вроде это работает. Робин улыбнулась, глядя на нее. Нэнси сидела, поджав под себя ноги, в ее волосах запутался карандаш, а на щеке осталось чернильное пятно. Она была совсем не такой идеальной и собранной, как казалась в школе. Здесь, в комнате Робин, она была настоящей. Уставшей, немного растрепанной, смеющейся над глупыми шутками. И в этот самый момент Робин поняла. Она сидела на полу, опираясь спиной на кровать, и смотрела на Нэнси. Смотрела на то, как та снова склонилась над тетрадью, бормоча себе под нос: «1066… Билл пошел гулять…». Смотрела на ее руки, перепачканные чернилами, на ее сосредоточенно нахмуренный лоб. И вдруг ее пронзила простая, ясная мысль: «Боже, какая же она замечательная». Это была не дружеское чувство, как-то, что она испытывала к Стиву. Это было что-то теплое и огромное, что разливалось у нее внутри, сжимая горло. Нежность. Влечение. Желание протянуть руку и стереть это чернильное пятно с ее щеки. Желание запомнить этот момент — дождь за окном, разбросанные книги, смех Нэнси — и хранить его вечно. Мысль была настолько четкой и пугающей, что Робин резко встала, будто ее ударило током. — Что такое? — подняла глаза Нэнси. — Ничего. Горло пересохло. Воды принесу, — выдавила Робин и быстрыми шагами вышла из комнаты. На кухне она прислонилась к столешнице, стараясь унять дрожь в руках. «Нет, — твердила она себе. — Нет, нет, нет». Это невозможно. Это просто сильная дружеская привязанность. Так бывает. Она просто ценит их общение. Все. Но она знала, что это ложь. Она знала это с той самой минуты, как впервые в тринадцать лет посмотрела «Спящую красавицу». Это чувство было знакомым. Только сейчас оно было в тысячу раз сильнее. Она налила два стакана воды и медленно вернулась в комнату, стараясь, чтобы ее лицо ничего не выдавало. — Держи, — она протянула один стакан Нэнси. — Спасибо. Ты в порядке? Ты выглядишь бледной. — Да, просто устала, наверное. Она снова села на пол, но теперь дистанция между ними казалась ей огромной, непреодолимой пропастью. Она украдкой наблюдала за Нэнси, за тем, как та что-то пишет, с глупой ухмылкой на губах, как поправляет волосы. И с каждым ее движением это новое, запретное чувство внутри Робин укоренялось все глубже. Она думала о том, что Нэнси, скорее всего, выйдет замуж. За какого-нибудь парня из колледжа. У нее появятся дети. А Робин останется лишь подругой, которая будет приходить в гости и дарить подарки на дни рождения. Мысль была настолько горькой, что у нее снова перехватило дыхание. Внезапно в горле запершило. На этот раз сильнее, чем обычно. Она сглотнула, но першение не прошло. Оно стало нарастать, превращаясь в надоедливый комок. Робин попыталась сдержаться, но кашель вырвался сам — резкий, сухой. — Ты уверена, что у тебя все в порядке? — снова спросила Нэнси, на ее лице появилось беспокойство. — Да, — прохрипела Робин, отворачиваясь и прикрывая рот рукой. — Просто… вода не в то горло попала. Она сжала кулак у рта, чувствуя, как спазм сжимает ее грудь. Кашель повторился, и на ладони она ощутила что-то мягкое и легкое. Сердце ее упало. Она сжала ладонь в кулак. — Мне… мне нужно в ванную, — пробормотала она, поднимаясь и почти бегом выходя из комнаты. Она заперлась в ванной, тяжело дыша. Медленно, боясь взглянуть, она разжала пальцы. На ее влажной от пота ладони лежал один-единственный, идеально сохранившийся лепесток бледно-розовой альстромерии. Робин оперлась о раковину и закрыла глаза. Так вот как оно начинается. Не с громоподобного удара, а с тихого, почти незаметного щелчка. С одного лепестка на ладони в ванной комнате, пока за дверью твоя лучшая подруга, не подозревая ни о чем, учит историю. Она спустила лепесток в унитаз и нажала на смыв. Потом подняла голову и посмотрела на свое отражение в зеркале. — Дура, — прошептала она своему бледному двойнику. — Что же ты наделала.

***

Следующие несколько дней Робин провела в состоянии отстранённого онемения. Она ходила на работу, разговаривала с клиентами, даже спорила со Стивом о музыке, но всё это происходило будто через толстое стекло. Внутри царила тихая паника, приглушённая попытками рационализировать происходящее. — Может, это просто аллергия, — говорила она себе, перебирая кассеты на полке. — Пыльца или что-то в этом роде. Всё цветёт. Но цветение в Индиане давно прошло, и в глубине души она знала правду. Правду, которая с каждым днём становилась всё очевиднее. Кашель участился. Теперь он накатывал не только в моменты сильного волнения, но и просто так, в тишине, напоминая о себе лёгким першением, за которым следовал короткий, удушливый спазм. И всё чаще — с тем самым мягким, бархатистым комочком на языке, который она тут же старалась незаметно проглотить или сплюнуть в салфетку. Она стала избегать Нэнси. Отменяла планы под предлогом болезни или внезапной занятости. Отвечала на телефоне односложно и быстро прощалась. Каждая встреча была для неё испытанием. Сидеть рядом, слышать её смех, видеть её улыбку и при этом чувствовать, как внутри тебя зреет что-то чужеродное и смертельно опасное, было невыносимой пыткой. Через неделю таких уклонений Стив положил конец её отшельничеству. В понедельник утром он встретил её у входа в «Family Video» со скрещенными на груди руками и суровым взглядом. — Ладно, Бакли, что происходит? — Ничего не происходит, — буркнула она, пытаясь обойти его и открыть дверь. — Я тебе не верю. Ты третий раз за неделю отшила Уилер. Вчера она заходила, пока тебя не было, выглядела расстроенной. Спрашивала, не заболела ли ты. Робин сглотнула, чувствуя, как в горле снова запершило. — Мне и правда было неважно. Голова болела. — Ага, а сейчас у тебя кашель, — он прислушался к её хриплому дыханию. — И ты выглядишь, будто месяц не спала. Говори. Или я позвоню Нэнси и скажу, что ты умираешь от тоски по ней. Она метнула на него панический взгляд. — Не надо! — Тогда объясни. Она понимала, что Стив не отстанет. Он мог быть не самым проницательным парнем на свете, но когда дело касалось его друзей, он проявлял упрямство бульдога. Робин беспомощно оглянулась — улица была пустынна, Кит ещё не приехал. — Не здесь, — прошептала она. Он кивнул и провёл её в подсобку, уставленную коробками с кассетами и старыми плакатами. Дверь закрылась, и Робин прислонилась к стеллажу, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ну? — Стив стоял перед ней, и в его глазах читалась неподдельная тревога. — У меня… — её голос сорвался. Она сжала кулаки, пытаясь собраться. — У меня ханахаки. В подсобке воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника. Стив смотрел на неё, медленно переваривая информацию. — Ханахаки? — наконец переспросил он. — Эта штука с цветами? Робин лишь кивнула, глядя в пол. — Но… как? Ты же… — он запнулся, подбирая слова. — Ты же ни в кого не… И тут его осенило. Его глаза расширились. — О, чёрт. Нэнси? Она закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. Она не хотела плакать, но напряжение последних дней, страх и это признание, вырвавшееся наруху, сломили её. — Боже, Робин, — его голос стал мягким. Он подошёл ближе и неуверенно обнял её. — Но… как? Я имею в виду… ты же знаешь, что она… — Не влюблена в меня? — она сняла руки с лица и горько усмехнулась. — Да, Стив, я в курсе. Я не идиотка. Это просто… случилось. — И как давно? Симптомы, я имею в виду. — Недели две. Сначала просто кашель. А потом… — она разжала одну из ладоней, показывая на воображаемый лепесток. — Лепестки альстромерии. Бледно-розовые. Стив присвистнул, проводя рукой по волосам. — Чёрт. И что теперь делать? Ты должна ей рассказать. — Нет! — это прозвучало резко, почти истерично. — Как ты это себе представляешь? «Привет, Нэнси, кстати, я в тебя влюблена, и если ты не ответишь взаимностью, я умру, задохнувшись цветами». Она же сбежит от меня так быстро, что только пятки засверкают! А даже если и не сбежит… она будет чувствовать себя ужасно. Будет пытаться меня «спасти» из жалости. Я не хочу её жалости, Стив! — Но операция… — начал он, но Робин тут же его перебила. — Нет. Только не это. Я не хочу становиться… пустой. — Она посмотрела на него, и в её глазах стоял настоящий ужас. — Я не хочу забыть, каково это — чувствовать. Даже если эти чувства сейчас меня убивают. Он молча смотрел на неё, и она видела, как в его голове крутятся мысли, одна мрачнее другой. — Ладно, — наконец сдался он. — Ладно. Но что мы будем делать? Ты не можешь просто так… кашлять, пока не… — Я справлюсь, — сказала она с внезапной решимостью, вытирая слёзы. — Я буду контролировать это. В аптеке продают эти баллончики, как для астматиков. Они помогают от приступов. Я куплю. И… я буду осторожнее. Может, пройдёт само. Она сама не верила в эти слова, но должна была хотя бы попытаться. Стив понимающе кивнул. — Хорошо. Но от Нэнси ты больше не будешь прятаться. Окей? Она уже волнуется. И если ты будешь её избегать, она либо решит, что ты её ненавидишь, либо сама во всём разберётся. А она умная. Робин вздохнула. Он был прав. — Хорошо. Но ты… ты ни слова. Никому. Обещай. — Обещаю, — Стив сделал вид, что крестится. — Могила. В ту же смену Робин, краснея до корней волос, сбегала в аптеку и купила тот самый аэрозольный баллончик. Фармацевт, пожилая женщина, посмотрела на неё с безразличной жалостью, и этот взгляд заставил Робин почувствовать себя ещё более уязвимой. Она сунула баллончик на дно рюкзака, как что-то постыдное. Вечером, дрожащей рукой, она набрала номер Нэнси. — Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Это Робин. Извини, что пропадала… Я неважно себя чувствовала. Не хочешь завтра зайти после школы? Можем сделать домашку или подготовиться к тесту… вместе. С другой стороны конца провода послышался долгожданный вздох облегчения. — Да. Конечно. Я как раз купила новые маркеры. Будем рисовать схемы. — Отлично, — голос Робин дрогнул. — До завтра. Она положила трубку и прижала ладони к горящим щекам. Она сделала это. Она снова впустила Нэнси в свою жизнь, зная, что каждый проведённый вместе день будет поливать водой тот самый ядовитый цветок внутри неё.

***

Жизнь обрела новый, тревожный ритм. Робин научилась жить с постоянным першением в горле, как учатся жить с хронической болью. Оно стало её тихим, надоедливым спутником. Она научилась распознавать его оттенки: лёгкое щекотание, которое можно было проигнорировать, и нарастающее раздражение, предвещавшее приступ. Баллончик стал её тайным оружием. Он жил на дне её рюкзака, всегда под рукой. Она использовала его утром, перед выходом из дома, делая пару профилактических впрысков, которые на час-другой притупляли чувствительность дыхательных путей. Она использовала его перед встречами с Нэнси, стараясь рассчитать время так, чтобы действие аэрозоля не закончилось в самый неподходящий момент. И она всегда, всегда носила с собой пачку салфеток — на случай, если придётся незаметно сплюнуть выскочивший лепесток. Это была изматывающая игра в прятки. Она стала мастером отвлекающих манёвров. Если чувствовала, что кашель подступает, тут же затевала спор о чём-нибудь несущественном или задавала Нэнси вопрос о её статье, зная, что та увлечётся рассказом и не заметит неестественной бледности Робин или того, как та сжимает кулаки, пытаясь подавить спазм. Однажды они сидели в гостиной у Робин, и та полезла за книгой на верхнюю полку. Резкое движение спровоцировало знакомое сжатие в груди. Робин отвернулась, судорожно сглотнув, но было поздно. Лёгкий, но уже не подавляемый кашель вырвался наружу. — Опять? — Нэнси отложила свой блокнот, её брови сдвинулись от беспокойства. — Робин, у тебя этот кашель уже несколько недель. Может, тебе сходить к врачу? Это похоже на аллергию или что-то хроническое. — Врач не нужен, — поспешно сказала Робин, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это… астма. Обострилась в последнее время. У меня есть ингалятор. Она полезла в рюкзак и с деланно-беззаботным видом потрясла баллончиком. — Видишь? Всё под контролем. Нэнси посмотрела на баллончик, потом на Робин. В её глазах читалось лёгкое сомнение, но она, казалось, приняла это объяснение. — Ладно. Но если станет хуже, ты обещаешь обратиться к врачу? — Обещаю, — солгала Робин, чувствуя, как у неё заходится сердце от стыда. Она ненавидела себя за эти лживые улыбки, за это притворство. Но мысль о том, чтобы рассказать правду, была невыносима. Иногда, лёжа ночью в постели, она представляла, как это могло бы быть. Она рассказывает Нэнси всё. А Нэнси… что? Смотрит на неё с отвращением? С жалостью? Или, что хуже всего, с растерянностью и неловкостью? Нет. Молчаливое страдание было меньшим из зол. Стив стал её сообщником. Он покрывал её, когда она внезапно исчезала в подсобке на пять минут, чтобы прокашляться в относительной тишине. Он ловко менял тему, когда голос Робин начинал дребезжать, а дыхание сбивалось. Он стал её щитом, и она была ему за это безмерно благодарна. Но щит не мог защитить её от самой себя. От моментов, когда Нэнси делала что-то обыденное и от этого прекрасное. Когда она, сосредоточенно хмуря лоб, облизывала кончик карандаша, прежде чем сделать пометку на полях. Когда она смеялась над её шутками, запрокидывая голову, и солнечный свет падал на её шею. В такие моменты Робин забывала о болезни. Она просто смотрела и чувствовала, как её переполняет такая нежность, что, казалось, сердце вот-вот разорвётся. А потом кашель возвращался, жёстко напоминая о цене этих моментов. Однажды вечером они вдвоём красили забор на заднем дворе у Уилеров — Нэнси вызвалась помочь матери, а Робин, конечно, присоединилась. Они были перепачканы краской, смеялись над чем-то глупым, и на мгновение Робин почувствовала себя просто девушкой, проводящей время со своей подругой. Счастье было таким острым и настоящим, что она позволила себе расслабиться. Нэнси, пытаясь дотянуться до верхней доски, поскользнулась на траве. Робин инстинктивно подхватила её за талию, не давая упасть. Они замерли. Нэнси была так близко. Робин чувствовала тепло её тела через тонкую ткань футболки, видела каждую веснушку на её носу, каждую ресницу. Она смотрела в её глаза, такие ясные и удивлённые, и мир сузился до этого единственного момента. И тогда желание поцеловать её стало почти физической болью. Оно было таким сильным, таким всепоглощающим, что у Робин перехватило дыхание. Не метафорически. Воздух буквально перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось в знакомом спазме, но на этот раз это было не просто першение. Это было что-то большее. Что-то твёрдое и колючее застряло в горле, царапая слизистую. Она резко отпрянула, отпустив Нэнси, и отвернулась, давясь кашлем. На этот раз он был глубже, болезненнее. Она согнулась пополам, держась за забор, её тело сотрясали конвульсии. Из глаз брызнули слёзы. Она чувствовала, как что-то круглое и объёмное застревает в дыхательных путях, мешая дышать. — Робин! — испуганно крикнула Нэнси. — Робин, что с тобой? Робин не могла ответить. Она лишь мотала головой, пытаясь откашляться. Наконец, с мучительным усилием, оно вышло. Не лепесток. Маленький, плотно свёрнутый бутон альстромерии. Он упал в траву у её ног, бледно-розовый и безобидный на вид. Ужас сковал её. Бутоны. Это уже бутоны. Болезнь прогрессировала. Она быстро наступила на бутон ногой, раздавив его, и, всё ещё не в силах выпрямиться, сделала пару впрысков из баллончика. Дрожащей рукой. Спазм постепенно отпустил, оставив после себя саднящую боль в горле и леденящий страх в душе. — Всё… всё в порядке, — прохрипела она, всё ещё отвернувшись. — Просто… поперхнулась. Она не видела лица Нэнси, но слышала её тяжёлое, встревоженное дыхание. — Робин, это не похоже на то, чтобы просто поперхнуться. Это… — Нэнси замолчала, и в её голосе послышалась неуверенность. — Это выглядело ужасно. Робин выпрямилась, насильно заставляя свои мышцы расслабиться. Она обернулась и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривой и неестественной. — Астма, знаешь ли, — сказала она, пряча баллончик в карман. — Иногда такие приступы бывают. Ничего страшного. Уже прошло. Она посмотрела на Нэнси и увидела в её глазах не просто беспокойство. Она увидела тень понимания. Смутного, неоформленного, но уже присутствующего. Нэнси Уилер была умной девушкой. Она что-то читала, что-то слышала. И вид этого болезненного, удушливого кашля, и баллончик, который не был похож на обычный ингалятор от астмы… всё это складывалось в определённую картину. Но Нэнси ничего не сказала. Она лишь медленно кивнула, её взгляд стал более пристальным, более анализирующим. — Ладно, — тихо сказала она. — Если ты уверена… — Я уверена, — с ложной бодростью ответила Робин. Они больше не возвращались к покраске забора. Вечер закончился раньше, под предлогом усталости Робин. Когда она шла домой, она чувствовала, как раздавленный бутон оставляет липкий след на подошве её кроссовок. Она чувствовала, как каждое её лёгкое напоминает о себе тупой болью при вдохе. Она шла и думала о том, что игра усложнилась. Теперь она скрывала не просто кашель. Она скрывала целые бутоны. И самое страшное было в том, что в тот момент, когда она держала Нэнси в своих объятиях, глядя в её глаза, она, несмотря на боль и страх, не хотела быть нигде, кроме как рядом с ней. И этот парадокс — что источник её мучений был и единственным утешением — был самой жестокой частью всей этой истории.