Le Plus Grand Cadeau / Величайший подарок

Время в больничной палате текло иначе, замедленное и тягучее. Нэнси не отходила от кровати, её упорство было почти пугающим. Стив сидел рядом с ней. Иногда он уходил, принося еду и кофе, но Нэнси почти не обращала на это внимания. Долорес большую часть времени проводила в коридоре или у поста медсестёр, её лицо стало маской молчаливого страдания. Прошла ночь. Наступило утро. Врачи приходили и уходили, проверяя показания аппаратов, их лица все чаще выражали замешательство. И тогда, когда первые лучи солнца упали на подоконник палаты, Нэнси, дремавшая, склонившись на край кровати, почувствовала под рукой лёгкое движение. Она мгновенно вскочила. Рука Робин, которую она всё ещё держала, слабо дрогнула. Ресницы Робин затрепетали, и через мгновение её глаза медленно открылись. Они были мутными, неосознающими, полными смятения. Нэнси застыла, не смея дышать. Робин медленно перевела взгляд на Нэнси, потом на трубку во рту, на капельницы. В её глазах читался вопрос, медленный и тяжёлый. Она попыталась пошевелить рукой, и Нэнси тут же сжала её ладонь. — Всё хорошо, — прошептала Нэнси, и её голос сорвался от нахлынувших эмоций. — Ты в больнице. Всё уже позади. Медсестра, заметившая движение, подошла к кровати. После быстрой проверки она осторожно извлекла трубку из горла Робин. Та закашлялась — сухим, болезненным, но уже человеческим кашлем. — Воды, — прохрипела Робин, и это было самым прекрасным словом, которое Нэнси слышала в своей жизни. Пока медсестра поила Робин с ложечки, та осматривалась, и постепенно в её глазах проступало осознание. Она сделала осторожный, пробный вдох. Потом ещё один. Её брови поползли вверх от удивления. — Я… я дышу, — выдохнула она, и её хриплый голос был полон недоумения. Она провела языком по губам, как бы проверяя, нет ли там привычного привкуса крови. — Я дышу легко. Она посмотрела на Нэнси, потом на Стива, который уже стоял в дверях с глупой, счастливой улыбкой. И тогда её взгляд стал тревожным. — Мне… мне сделали операцию? — спросила она, и в её голосе прозвучал такой животный, первобытный страх, что у Нэнси сжалось сердце. Стив и Нэнси переглянулись. И Нэнси, не в силах сдержать улыбку, покачала головой. — Нет, — сказала она, и слово прозвучало как обет, как освобождение. Робин замерла, её глаза бегали по их лицам, пытаясь найти подвох. — Тогда… почему? — она снова сделала глубокий вдох, как бы не веря собственным лёгким. — Почему я так легко дышу? Где… где цветы? Ответа она не получила. Потому что в этот момент Нэнси наклонилась и мягко, но без тени сомнения, прикоснулась губами к её губам. Это был не страстный поцелуй. Это было нежное, почти робкое прикосновение, обещание. Признание. Подтверждение. Когда Нэнси отстранилась, её глаза сияли сквозь слёзы. — Потому что я тоже люблю тебя, Робин Бакли, — прошептала она, и каждое слово было выстрадано и очищено болью последних дней. — Я люблю тебя. Робин смотрела на неё, и по её бледным щекам медленно потекли слёзы. Это были слёзы облегчения, слёзы счастья, слёзы конца долгого, мучительного кошмара. Она не смогла ничего сказать, только кивнула, сжимая руку Нэнси с силой, которую, казалось, черпала из самого воздуха, который теперь свободно входил в её лёгкие. В дверях, наблюдая за этой сценой, Долорес Бакли медленно вытерла глаза. Она не улыбалась, но жёсткие складки вокруг её рта смягчились. Она молча развернулась и вышла, оставив их одних — троих друзей, двое из которых только что нашли друг в друге нечто гораздо большее.

***

Выписка из больницы была тихой и стремительной. Доктора, всё ещё качая головами в недоумении, говорили о «спонтанной ремиссии», не понимая в чем дело, но Робин было всё равно на их термины. Она дышала. Свободно. Без боли. Каждый глоток воздуха был для неё драгоценным даром. Они вышли из больницы в ясный, прохладный день. Стив шутливо предложил на руках вынести Робин, но та с достоинством отклонила предложение, крепче держась за руку Нэнси. Её ноги были слабыми, а тело — истощённым, но внутри бушевала странная, тихая эйфория. Машина Стива ждала их у входа. Долорес, проводившая дочь до машины, на мгновение задержалась. — Ты позвонишь, если… что-нибудь, — сказала она, обращаясь больше к Нэнси, чем к Робин. В её голосе не было былой враждебности, лишь усталая осторожность. — Конечно, миссис Бакли, — кивнула Нэнси. Долорес кивнула в ответ, коротко и скупо, и повернулась, чтобы уйти. Но на прощание она всё же бросила взгляд на дочь, и в нём Робин увидела облегчение. Двери машины закрылись. Стив завёл мотор. — Куда, дамы? — спросил он, смотря на них в зеркало заднего вида. — Домой? Или, может, отметить чудесное выздоровление чем-то неприлично калорийным? Робин и Нэнси переглянулись. Идея вернуться в четыре стены, даже свои собственные, казалась им внезапно невыносимой. — Можешь просто ехать? — тихо попросила Робин. — Просто… куда-нибудь. Стив понял. Он просто кивнул и тронулся с места. Они ехали молча, городские улицы сменялись загородными дорогами. Робин сидела, прижавшись головой к плечу Нэнси, и смотрела в окно. Она всё ещё не могла поверить в происходящее. Лёгкие не болели. Горло не першило. В груди была лишь приятная, тёплая тяжесть — не от цветов, а от чего-то совсем иного. Стив высадил их у дома Робин, пообещав зайти вечером. Они остались одни на тихой улице, в лучах набирающего силу утра. Нэнси повернулась к Робин, всё ещё держа её руку в своей. — Как ощущения? — тихо спросила она. Робин закрыла глаза, сделала глубокий-глубокий вдох, наслаждаясь каждым миллиметром расширяющейся грудной клетки. — Как полёт, — прошептала она, открывая глаза. — Как будто я годами ходила с свинцовым плащом на плечах, а сейчас его сняли. Она посмотрела на Нэнси, и всё, что оставалось невысказанным, все те чувства, что душили её куда сильнее любой ханахаки, вырвались наружу в одном-единственном, простом слове: — Спасибо. Нэнси покачала головой, её глаза блестели. — Не надо. Не благодари меня за это, — она потянулась и прикоснулась к щеке Робин, осторожно, почти невесомо. — Я просто сказала правду. Единственную правду, которая имела значение. Робин наклонилась и прижалась лбом к её лбу, закрыв глаза. Они стояли так посреди тротуара, две девушки, нашедшие друг в друге спасение, и первый день их новой, общей жизни только начинался.

***

Эпилог

Прошёл месяц. Робин почти вернула себе прежнюю форму, если не считать лёгкой одышки при долгой ходьбе и странного ощущения пустоты в груди, к которому она постепенно привыкала. Лёгкие заживали, но память о болезни оставалась — в виде шрамов на ткани и в её душе. Однажды в субботу Нэнси предложила поехать к морю, до которого было пару часов езды. — Просто сменить обстановку, — сказала она, пожимая плечами, но в её глазах читалось нечто большее. Они поехали на машине Уилеров. Окна были открыты, и ветер трепал им волосы. Робин смотрела на мелькающие за окном поля и леса и почти не верила, что это происходит с ней. Что она жива, здорова и едет с любимымой девушкой, которая любит ее в ответ. Иногда она ловила себя на том, что задерживает дыхание, ожидая знакомого спазма. Но его не было. Они приехали на пустынный скалистый берег. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, и серые волны с рокотом разбивались о камни. Это место было мрачным и величественным, полным дикой, необузданной силы. Нэнси вышла из машины и, достав из багажника небольшой свёрток, подошла к самому краю обрыва. Робин последовала за ней. — У меня есть кое-что для тебя, — сказала Нэнси, разворачивая бумагу. Внутри лежал букет. Не из роз или тюльпанов, а из бледно-розовых альстромерий. Тех самых, что чуть не убили Робин. Робин замерла, глядя на цветы. Сердце её на мгновение сжалось от старого, привычного страха. — Я всегда находила эти альстромерии красивыми, — тихо сказала Нэнси, глядя на воду. — Но я перестала их любить, когда узнала, что они медленно убивают тебя. Робин молча взяла букет. Она провела пальцами по бархатистым лепесткам. Не было ни отвращения, ни ненависти. Только странная, горькая нежность. — Самое странное, что я не возненавидела эти цветы, — сказала она наконец. — Они всё ещё напоминают мне тебя. Я не могу их ненавидеть. Они стояли молча, слушая рёв волн и вой ветра. Потом Нэнси повернулась к ней. — Помнишь, ты мне сказала фразу на французском языке в той забегаловке. Что это было? Робин улыбнулась. Конечно Нэнси Уилер это запомнила. — Я сказала: L'amour pour toi, le plus grand cadeau que la vie m'ait offert. Она сделала паузу, глядя в глаза Нэнси, такие ясные и сосредоточеные. — Что означает: «Любовь к тебе — величайший подарок, который подарила мне жизнь». Нэнси покачала головой, её глаза блестели. — Но ты могла умереть! Ты не можешь быть этому благодарна. — Даже если бы я умерла, — Робин повернулась к ней всем телом, не выпуская её руки, — Это стоило того, чтобы полюбить тебя, Нэнси Уилер. Ветер вырвал из её рук несколько лепестков, и они, кружась, понеслись к воде. В следующее мгновение губы Нэнси снова нашли её губы. Этот поцелуй был не таким, как в больнице — робким и полным слёз. И не таким, как много раз после — страстным и обещающим. Он был другим. Спокойным. Уверенным. Таким, каким должен быть поцелуй у края света, когда позади остались боль и страх, а впереди — только будущее. Букет был зажат между ними, и стебли цветов мягко упирались Робин в грудь, туда, где когда-то цвела болезнь. Сейчас альстромерии не были чем-то ужасным или несправедливым. Теперь они были тем, что связало их души воедино. Ветер вырвал между ними несколько красивых лепестков, и они, кружась, понеслись в бушующее серое море, унося с собой последние следы несчастного прошлого.

И было у них все хорошо.

Конец