Le Plus Grand Cadeau / Величайший подарок

Следующие несколько дней прошли в каком-то туманном полусне. Робин функционировала на автопилоте: школа, работа, редкие встречи с Нэнси, которые теперь были окрашены тягостным молчанием и постоянной настороженностью. Каждый её вдох был напоминанием о хрупкости её собственного существования. Она стала бояться засыпать, потому что просыпалась от собственного хрипа, с вкусом крови на губах и горстью свежих лепестков на подушке. Долорес наблюдала за этим с каменным лицом. Она больше не упоминала об операции, но её молчание было красноречивее любых упрёков. Она оставляла на столе для Робин брошюры клиники, специализирующейся на хирургическом лечении ханахаки. Робин молча выбрасывала их в мусор, чувствуя при этом острые уколы вины. Однажды субботним утром Нэнси позвонила ей. Голос её звучал нарочито бодро. — Привет! Слушай, сегодня потрясающая погода. Не хочешь съездить на озеро? Устроим небольшой пикник. Только мы вдвоем. У Робин сжалось сердце. Озеро. Свежий воздух. Спокойствие. Всё это казалось такой далёкой, недостижимой роскошью. — Я не знаю, Нэнс… — начала она, чувствуя, как в груди зашевелилось знакомое щекотание. — Я не очень хорошо себя чувствую. — Именно поэтому! — настаивала Нэнси. — Хватит чахнуть, Робин. Свежий воздух тебе поможет. И у меня всегда есть рация в машине, на всякий случай. Все будет хорошо. В её голосе слышалась мольба. И Робин, как всегда, не смогла устоять. — Ладно, — сдалась она. — Только ненадолго. Озеро Влюблённых встретило их тишиной и почти безлюдными берегами. Середина недели, да и сезон уже не тот. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотые и багряные тона. Они расстелили покрывало на мягкой, чуть пожелтевшей траве у кромки воды. Первое время было почти идеально. Они ели сэндвичи, купленные по дороге, пили колу и болтали о чём-то незначительном. Нэнси рассказывала о новой статье для школьной газеты, Робин пыталась шутить, хотя каждая шутка давалась ей с трудом. Она чувствовала себя хрупкой стеклянной куклой, которую вот-вот уронят. Но внутри всё это время что-то зрело. Ощущение было знакомым, но на этот раз — в разы сильнее. Это была не просто щекотка. Это было чувство распирания, как будто в её лёгких набухали и готовились распуститься десятки бутонов одновременно. Она пыталась игнорировать это, глубже дыша, но с каждым вдохом давление только нарастало. — Ты знала, почему это озеро называют «Озером Влюбленных»? — внезапно спросила Нэнси, глядя на воду. — Говорят, если признаться здесь в любви, она будет вечной. Робин горько усмехнулась про себя. Ирония судьбы была беспощадной. — Как романтично, — пробормотала она, и голос её прозвучал слишком хрипло. — Робин? — Нэнси обернулась к ней, и её улыбка мгновенно сменилась выражением тревоги. — Опять оно?.. Робин не ответила. Она уже не могла говорить. Она отползла от покрывала и склонилась над травой, её тело содрогнулось от первого, сдавленного спазма. Но то, что началось дальше, не было похоже ни на один из предыдущих приступов. Это был водопад. Лавина. Из её горла хлынул непрерывный поток цветов. Не лепестков, не бутонов, а целых, сформированных альстромерий на тонких, упругих стебельках. Они вылетали с такой силой, что Робин едва успевала дышать между конвульсиями. Траву вокруг неё быстро покрывало светло розовое одеяло, но это одеяло быстро багровело — кровь текла из её рта ручьём, обильно, густо, окрашивая лепестки и стебли в багряные, почти чёрные тона. — Нет! Нет! Черт! — Робин услышала испуганный голос Нэнси, будто издалека. Она чувствовала, как её сознание затуманивается от нехватки кислорода. Она пыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие врывалась новая порция цветов. Она упала на бок, захлёбываясь собственной кровью и растением, которое когда-то считала прекрасным. Мир сузился до боли в груди, хрипа в ушах и вида безумно красивой, окровавленной поляны, которую она сама и создала. — Робин! Дыши! — Нэнси металась рядом. Робин почувствовала, как та суёт ей в руку баллончик. Она попыталась нажать на клапан, но пальцы не слушались. Баллончик выпал и покатился по траве. Нэнси попыталась сама поднести баллончик к губам Робин, но она не могла сделать полноценного вдоха. Она видела, как Нэнси в ужасе смотрит на количество крови, затем её взгляд стал решительным. Она вскочила и побежала к машине. Робин лежала на боку, её тело билось в немых конвульсиях, извергая из себя последние остатки жизни в виде этих проклятых цветов. Она думала, что это и есть конец. Что она умрёт здесь, на берегу этого иронично названного озера, так и не сказав правду. И в этот момент, сквозь нарастающий шум в ушах, она услышала голос Нэнси. Она вернулась с какой-то коробкой в руках. Рация. — Стив! Стив, ты меня слышишь? — голос Нэнси был сдавленным от слёз и паники. — Это Нэнси! Мы на Озере Влюблённых! С Робин плохо! Очень плохо! Пожалуйста, скорее! Ответа Робин не разобрала. Её захлёстывала новая волна кашля, но сил уже не оставалось. Цветов стало меньше, но крови — больше. Она лежала в луже собственной крови, и её тело онемело. Нэнси бросила рацию и упала на колени рядом с ней. — Держись, Робин, — рыдала она, гладя её по лицу, по волосам. Её руки были в крови. — Пожалуйста, держись. Стив уже едет. Робин с трудом сфокусировала взгляд на лице Нэнси. Она видела её слёзы, падающие ей на лицо, смешивающиеся с кровью. Она хотела утешить её, сказать, что всё в порядке, но не могла. И тогда Нэнси, глотая слёзы, прошептала то, что окончательно добило Робин. — Это Стив, да? — спросила она, её голос дрожал. — Ты влюблена в Стива, и ты не говорила мне, потому что мы когда-то с ним встречались. Но сейчас это не проблема. Я уверена, он любит тебя также сильно, как и ты его. Просто скажи ему. В её словах была такая горькая, такая трагическая ошибка, что Робин собрала последние остатки сил. Сознание уплывало, тьма сгущалась на краях зрения. Если ей суждено умереть здесь, она умрёт, сказав правду. Она медленно, дрожащей рукой, подняла её и коснулась щеки Нэнси, смахивая слезу. — Не плачь, Нэнси, — прошептала она, и её голос был едва слышен. Потом она сделала последнее усилие, вдохнула поглубже, чувствуя, как лезвия режут её изнутри. — Не Стив… — выдохнула она. — Я влюблена не в Стива. Я люблю… тебя, Нэнси. Все это время я любила тебя. Мир погас. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её полностью, — это прикосновение рук Нэнси к её лицу и обрывок фразы, сорвавшейся с её губ… — …люблю…

***

Стив примчался через пятнадцать минут, которые показались Нэнси вечностью. Он выскочил из машины, не заглушив мотор, и подбежал к ним, его лицо было искажено ужасом. — Боже правый… — выдохнул он, увидев Робин, лежащую в луже крови и цветов. Вместе они кое-как погрузили бесчувственную Робин на заднее сиденье его «БМВ». Нэнси села с ней, поддерживая её голову на своих коленях, а Стив, нарушая все правила, помчался в сторону больницы. Робин не приходила в сознание. Её дыхание было поверхностным и хриплым. Казалось, каждый вдох даётся ей с нечеловеческим усилием. Нэнси не отрывала от неё взгляда, сжимая её холодную руку в своих и беззвучно шепча слова ободрения, в которые сама уже почти не верила. — Держись, Робин. Пожалуйста, держись. В приёмном отделении больницы поднялась суматоха. Медсёстры, увидев состояние Робин, мгновенно доставили её на каталке в реанимацию. Доктор, пожилой мужчина с усталыми глазами, бросил на Стива и Нэнси короткий взгляд. — Родственники? — Друг! — почти крикнул Стив. — Мы друзья. Её мать… мы сейчас позвоним. — Ждите здесь, — кивнул врач и скрылся за дверью. Нэнси медленно опустилась на пластиковый стул в пустом коридоре. Она смотрела на свои руки — на засохшую кровь Робин, впитавшуюся в линии её ладоней, прилипшие к коже крошечные голубые лепестки. Она вся дрожала. Стив сел рядом и молча обнял её за плечи. — Всё будет хорошо, — пробормотал он, но его голос звучал неуверенно. Через полчаса в отделение ворвалась Долорес Бакли. Её лицо было серым от страха. — Где она? — её взгляд метнулся между Стивом и Нэнси. — Что случилось? — Её забрали в реанимацию, миссис Бакли, — тихо сказала Нэнси, поднимаясь. — С ней случился… очень сильный приступ. Долорес зажмурилась, словно от удара. Она кивнула, сжав губы в тонкую белую полоску, и направилась к посту медсестры. Ещё через час появился тот самый врач. Он выглядел ещё более уставшим. — Состояние стабилизировали, — сказал он, обращаясь в первую очередь к Долорес. — Но оно крайне тяжёлое. У неё обширное кровотечение в лёгких, вызванное… инородными телами растительного происхождения. Процент повреждения лёгочной ткани критический. Без немедленного хирургического вмешательства следующий приступ будет последним. — Делайте операцию, — тут же сказала Долорес, и её голос не дрогнул. — Сделайте всё, что нужно.

***

Перед операцией Робин поместили в отдельную палату. Кислородная маска скрывала нижнюю часть её лица, а изо рта торчала толстая трубка, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Её руки, бледные и исхудавшие, были усеяны катетерами, через которые медленно капали лекарства и донорская кровь. Монотонный звук кардиомонитора был единственным свидетельством того, что она ещё жива. Долорес Бакли вышла из палаты пару минут назад, чтобы подписать все необходимые документы для проведения операции. — Я выйду, подышу воздухом, — тихо сказал Стив, похлопав Нэнси по плечу. Его собственное лицо было серым от усталости и беспомощности. Нэнси кивнула, не отрывая взгляда от Робин. Когда дверь закрылась, в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным шипением аппарата ИВЛ. Она подошла к кровати и осторожно взяла холодную, безжизненную руку Робин. — Прости меня, Робин, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я должна была догадаться раньше. Должна была понять тебя. Я не могла себе даже представить такое. Даже в своих самых смелых снах. Она замолчала, сглатывая комок в горле. Слёзы капали на простыню, оставляя тёмные пятна. — Ты такая смешная, такая милая, такая красивая, — продолжила Нэнси, её пальцы нежно сжимали запястье Робин. — Я просто не могла в это поверить… Она умолкла, пытаясь собраться с мыслями. Образ Робин после операции — пустой, лишённой всех этих ярких, неудобных, прекрасных чувств — вызывал у неё физическую тошноту. — Знаешь, я увидела тебя настоящую впервые в той старой забегаловке, спустя два месяца как мы по-настоящему познакомились. Мы сидели за грязным столом, ты ела свою остывшую картошку, а я не отрываясь смотрела на тебя. Внезапно ты сказала что-то на французском. Что-то наверняка красивое и поэтичное. Я спросила тебя, что это, а ты очаровательно усмехнулась и сказала, что когда-нибудь расскажешь мне. Нэнси сделала паузу, её взгляд упал на бледное, безжизненное лицо подруги. — И я очень хочу, чтобы ты сказала мне это, пока в твоём сердце все ещё теплится любовь ко мне. Потому что я тоже люблю тебя, Робин. С того раза в той самой забегаловке, я влюблялась в тебя все сильнее и сильнее. И я прошу тебя, Робин. Пожалуйста, услышь мои слова. Я люблю тебя. Люблю так сильно. Слёзы текли по её щекам ручьём, капая на бледную кожу Робин. Нэнси не сдерживалась больше. Она наклонилась и нежно, с бесконечной осторожностью, поцеловала Робин в лоб. Её губы задержались на прохладной коже на мгновение, а затем она придвинулась к самому уху Робин, туда, где не было трубок и датчиков. — Я люблю тебя, Робин, — прошептала она, вкладывая в эти слова всю свою боль, всю надежду, всю накопившуюся нежность. — Прошу, люби меня тоже. В этот момент дверь палаты открылась. На пороге стояла Долорес Бакли. Её взгляд упал на то, как близко Нэнси склонилась к её дочери, и её лицо исказилось. — Что ты делаешь? — спросила она ледяным тоном. Нэнси медленно выпрямилась. Слёзы на её щеках ещё не высохли, но в глазах появилась решимость. — Говорю ей правду, — тихо ответила она. — Твоя правда чуть не погубила её, — процедила Долорес, подходя к кровати и выкладывая на тумбочку вещи из сумки. — Я люблю её, — выпалила Нэнси, не думая о последствиях. Просто констатируя факт. Долорес замерла, медленно поворачиваясь к ней. — Что? — это было даже не слово, а выдох, полный непонимания. — Я люблю её, — повторила Нэнси, и на этот раз её голос звучал твёрдо и ясно, с лёгким вызовом. — Ей необязательно делать операцию. Её чувства взаимны. Долорес смотрела на неё с мешаниной противоречивых эмоций — шок, гнев, неверие. Но последней, самой глубокой, было сожаление. — Слишком поздно, — тихо проговорила она, отворачиваясь. — Нет, не поздно! — Нэнси шагнула вперёд. — Она потеряла сознание от потери крови, но с медицинской помощью ей станет лучше. И когда она убедится в моих чувствах, она сможет поправиться самостоятельно. Ей просто нужно дать время! — У неё тяжёлое состояние! — глаза Долорес наполнились слезами. Она снова была не холодной, несгибаемой женщиной, а напуганной матерью. — В её лёгких почти не осталось места для воздуха! Ещё один такой приступ, и она умрёт! Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы у неё был шанс! — Нэнси тоже плакала, но стояла на своём. — Прошу, не лишайте её этого. Не лишайте её любви. Долорес смотрела на неё — на эту девушку, которая стояла здесь, вся в слезах, с окровавленными руками, и умоляла спасти её дочь от участи стать пустышкой. Она видела в её глазах не истерику, а настоящую, взрослую решимость. И что-то в её собственном, выстраданном сердце дрогнуло. Она не дала ответа. Просто отвернулась и беззвучно зарыдала. Это были слезы отчаяния и страха. Нэнси не стала больше давить. Она снова взяла руку Робин в свою и просто стояла рядом, шепча одно и то же, снова и снова, как мантру. — Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Я люблю тебя.