Чай и бублики

Как ему казалось, всю его жизнь его преследовал холод. Он сковывал тонким слоем пальцы, заставляя их становится бесполезными, а тело дрожать, да так неприятно, что хотелось даже прыгнуть в огонь, лишь бы прекратить страдание. Никаких чётких воспоминаний не было, лишь осознание холода и пустоты, да дыра под рёбрами, что словно поглощала всё теплое, всё живое, не оставляя телу и капли возможности согреться. Вид его был подозрительным, он сам, наверное, не впустил бы себя в дом, сам бы не стал с собой говорить. Но не хотелось просто сдаваться, прекращать попытки найти убежище и хоть какую-нибудь компанию, тем более бывало его пускали на немного погреться. А после, он всё же открывал людям свой секрет, и происходило необратимое, он всё рушил. Дыра уничтожала людей, убивала или съедала, нет разницы. После этого казалось, что становилось ещё холоднее, внутри росла пустота. Ему хотелось помнить хоть что-то, быть человеком, да вообще иметь возможность спокойно жить и не быть застреленным за то, что подходит под все признаки гостя. Он ведь никого не убивал, не трогал, он заслуживает жизни, ведь так? Всё лишь случайность, он никому не хотел зла. Хоть днём и было теплее, но он знал, что солнце таит опасность. И без того уставшее тело и расшатанная психика требовали привала. Отлично подходит под все параметры тот дом на окраине города, единственный устоявший, в который по ночам порой кого-то пускали. Он решил тоже попробовать. Не верил, что впустят, но надеялся. И впустили. Не правда ли счастье? В комнату он поселился с другим человеком. Хотелось сидеть одному, но так вышло. Не сказать что сосед был рад ему, но что поделать, он же тоже хочет хоть немного пожить спокойной жизнью. Денёк, два, ну ещё немного, и он правда уйдет, даже не потревожит никого. За это время ведь не должно ничего случиться? Он не заведет ни с кем разговор, никому не откроет "тайну". Больше нет. К сожалению тихо не вышло. И не потому что он нарывался и пытался сам что-то делать, нет, просто слишком сильной была дрожь, слишком стучали зубы, а пальто и выданное одеяло не спасали. Может попросить ещё одно? Тогда он точно вызовет подозрения. Тогда точно его застрелят, и не сказать что он хотел или не хотел этого. Иногда подумывал, что лучше было бы вышиби ему кто-нибудь мозги, но сам же останавливал себя – умирать страшно. И больно наверное. Да и вдруг там вечный холод и тьма? Нет, ему этого и при жизни хватает, если это можно назвать жизнью. Его сосед порой прикрикивал на него, злился, что слишком громкий, что раздражает тем, что мёрзнет. Его называли Есениным, а самого парнишку не более чем пальто. Хорошо хоть имя выдумывать не пришлось и ему дали кличку. Было бы тяжелее. Хорошо, что хозяин не особо проверял его – занимался другими сожителями, но пальто знал – очередь дойдет и до него. И тогда лучше быстрее уйти в надежде, что он останется жив. *** Вечер подходил к концу, предупреждая о снижении температуры, но зато отсутвии палящего солнца. Он разглядывал всё что можно, под тихое бурчание Есенина. Тот порой поглядывал на него с любопытством и интересом, наверняка потому, что он успел завернуться уже во второе одеяло, между прочим самого Есенина. — Ты говоришь всегда так? — Есенин кивает на то, что его трясёт так, будто в доме минус с чем-то градусов. — Да. — пальто не любит разговоров, остерегается людей. Знает, что одно неверное слово и ему вышибут мозги. Не хочется. — Может тебе ещё попросить? Или в ванну тёплую залезть? — Есенин откладывает книгу, осматривает кокон из тканей и выглядывающее лицо юноши. — Не нужно. Вряд-ли поможет, — без особого оптимизма заявляет пальто. — Если тебе нужно одеяло, я сейчас же верну. Есенин качает головой. — Может сам скажешь что поможет? Хочешь чай принесу. А то ты не ешь и не пьёшь. Умрёшь же не успеет солнце за горизон зайти. — Ничего не нужно, — пальто даже не договаривает, как Есенин встаёт с места и уходит. В голове крутится лишь мысль о том, что вот сейчас его или выбросит хозяин за дверь, заметим, под всё ещё палящее солнце, либо выстрелит в голову. Точное попадание пули точно убьёт его. Может это и к лучшему? Но Есенин возвращается без хозяина, но с чашкой чая, от которого так и вьётся пар. В другой руке у него тоже кружка, с каким-то странным, старым рисунком, явно предназначающимся для ребёнка. — Я же сказал не стоит, — пальто ещё глубже залезает в одеяло, пряча взгляд от сожителя. Есенин садится рядом, пока пальто отворачивается в другую сторону, но так, чтобы иметь возможность следить за движениями. Может он просто усыпляет его бдительность? Есенин в это время вытаскивает из кармана бублик. По виду немного старый, явно уже не самый мягкий и вкусный. Кладёт рядом с парнем, чуть пододвигает рукой, как к уличной кошке. Чай протягивает. Кружка та, что с рисунком и пальто хочется взять её хотя бы за тем, чтобы рисунок этот разглядеть. — Настаиваю, — голос мужчины вроде грубый, как и всегда впрочем то, но сквозит в нём что-то тёплое. — Тошно на тебя уже смотреть, ни ешь, ни пьёшь, лишь дрожишь не прекращая. Я с тобой вместе ведь поужинаю – можешь не стесняться. Пальто всё же сдаётся. Будь что будет, и вперёд. Руки касаются горячей кружки, хотя тепло почти не доходит до мозга, лишь странное жжение, вызывающей боль, но не тепло. Напиток тёмный, пахнет странно, травами что-ли. Интересно попробовать, но страшно. Пальто вновь поднимает глаза на Есенина, наблюдая за чужими действиями. Тот ставит свою кружку на пол, отламывает бублик и одну половину кладёт рядом с пальто, вторую оставляет себе. Поднимает чай и делает глоток. — Давай, а то буду думать что ты гость, — хоть и со смешком, но со скрытой угрозой произносит Есенин. Не остаётся выбора и юноша отхлёбывает напиток. Горло неприятно жжёт, вкуса нет, тепла никакого. Живот скручивает, но пальто терпит. Хотя видимо лицо всё же искажается на секунду. — Слишком горячий что-ли? Или больно от того что не ел столько? Ничего, ты по немного ешь и легче станет, — Есенин выглядит слишком заботливым, даже лицо смягчается. Пальто кивает, тянется за бубликом, отламывает часть и кладёт в рот. Вновь отсутсвует вкус, но он послушно жуёт и проглатывает, из-за чего дыра в теле вновь неприятно тянет. Может так он её заполнит? Есенин довольно улыбается, откусывает бублик большими порциями, глотки тоже не маленькие. Поэтому и расправляется он со всем быстро. А вот пальто медлит, но все же съедает и выпивает всё, что принесли. Боль становится нестерпимой. Остаётся надеяться, что не заскулит от неё. *** Так и начинается странная дружба. На следующий день Есенин читает ему стихи из книжки. Хорошо, с интонацией, и пальто даже отвлекается от холода и боли, которая к счастью ослабла. Так что получается даже немного побеседовать на тему стихов. Приятные, хоть и грустные, часто о природе или несчастной любви. — Раз уж разговор зашёл, о чём мечтаешь, а? Есть планы что сделаешь, как всё прекратится? Я конечно не верю, что станет внезапно лучше, но вдруг, — говорит Есенин. Пальто знает, он не верит в хороший конец, но старается дать надежду ему, мерзнущему юноше. — Не знаю. Я... Не думал об этом? Я выгляжу странно, не уверен что доживу и меня не застрелят. Или меня не убьёт этот холод, — пальто вновь сворачивается, забираясь поглубже в ткань одежды и одеял. — А ты подумай. Нет гостей и солнца палящего. Что сделаешь? Пальто задумывается, вертит мысли. — Я бы проводил закат. Или поплавал бы в море. Позагорал на песке. Я слышал солнце припекает и становится очень тепло. Я бы очень хотел согреться, — мечтательно тянет пальто, но отдергивает себя. Он точно знает, что он – гость, а значит не будет для него моря и солнца. — Хорошие мысли. Я тоже на море никогда не был. Но сам я бы не знаю что сделал. Может тоже бы стихи написал, как все эти поэты, а то всю жизнь прожигал, да только сейчас понял. Пальто мычит в ответ, дрожь возращается. — Кстати, смотри что ещё нашёл, — Есенин вытаскивает шарф, и трясёт им из стороны в сторону. — Иди сюда, завяжу. Пальто не двигается, что значит завяжет? Он сам способен сделать это, разве нет? Есенин лишь вздыхает, как делают это, когда ребёнок не понимает простую вещь, уже множество раз разъясненную. — Вот, сейчас будет потеплее, — Есенин садятся на колени перед юношей, что весьма проблематично из-за длины ног и тела, и завязывает шарф на чужой шее поверх уже имеющегося, но старого и явно не очень согревающего, немного откидывая одеяла с чужих плеч для удобства. — Нравится? Пальто кивает. Материал приятный, хоть тепло и не даёт. Не важно, главное что кому-то впервые... Не плевать? — Спасибо, — под нос, смущённо шепчет пальто. Есенин усмехается и тянется обнять. Пальто пугается, сначала совсем не знает что делать, но уже через пару секунд сидит на полу, в кольце чужих рук, возле тепла человеческого тела, такого далёкого и чуждого. Но не хочется с ним прощаться, хочется так и ощущать хоть что-то, тем более что дыра будто бы и затягивается на пару мгновений, пока его не отпускают. — Тебя никогда не обнимали что-ли? — со смехом говорит мужчина. — Обычно всегда обнимают в ответ, а ты просто сжался, как котёнок. Пальто тихо извиняется, чем вызывает новую волну смеха и короткое: "всему научим!". Пожалуй он никогда не был так счастлив. *** И вот тот день, когда очередь проверок доходит до него. Глаза на мокром месте, внутри страх. Раз проверка, два проверка. По всем признакам, как и известно, он гость. Остаётся лишь тихо молить о том, чтобы его отпустили. Есенина нет в комнате, ну и слава чему-то там, пальто не запомнил, кого там люди обычно благодарят. Хозяин непреклонен, пальто использует последнее что приходит на ум – падает на колени и начинает, задыхаясь, говорить и говорить, быстрым, сдавленным голосом. Он видел как одна женщина делала так в одном из прошлых домов, где он жил. Её убили, но может его пощадят? Всё же удача наконец даёт ему шанс жить, но шанс на счастье и жизнь с единственным его другом отбирает. Завтра его не должно быть здесь, но он не хочет уходить. А кто бы захотел? Хозяин уходит, возращается Есенин, вновь с чаем и какой-то выпечкой. Вновь делит её на два относительно равных кусочка, чтобы они поужинали вместе. Это традиция, которая уже завтра не сможет повториться. Есенин замечает грусть, но пальто лжёт, не хочет расстраивать раньше времени. Прощания он почему-то не любит. Когда приходит ночь, и Есенин засыпает, он в последний раз оглядывает друга. Пустота в груди сжимается, становится больно как в первый приём пищи и даже сильнее. Не хочется говорить "прощай", не хочется покидать комнату. — Пожалуйста прости, — тихонечко шепчет пальто, встав на колени возле дивана с спящим на нём друге, — Я правда бы не ушёл никогда, будь возможность. Слеза течёт вниз по щеке, хоть пальто и не помнит что значит плакать. Может в нём есть что-то человеческое? Наверняка есть, иначе подружился бы он с Есениным? Очень страны́, наверное, его неумелые объятия, очень неожиданен поцелуй в лоб. Но он видел что так делают люди, когда привязаны к кому-то. Он видел как мужчина целовал свою дочь, и как женщина целовала мужчину. Так ведь нужно проявлять чувства, да? Хоть бы Есенин не проснулся, иначе будет тяжело объяснить, что же он делал. — Прощай, — последнее что слышит комната, помимо скрипа половиц. Пальто уходит из дома, последний раз встречаясь с хозяином дома взглядами. Это добавляет тревоги и желания убраться поскорее. Не остаётся на прощание ничего, только пальто носит на шее тот глупый, наверняка детский, голубоватый шарф. А у Есенина ничего кроме памяти. За это пальто тоже шепчет извинения. *** Встаёт солнце и кожу начинает жечь. Так должно ощущаться тепло? Наверное да. Наверное так и должно быть. Единственный о ком вспоминает юноша – мужчина, что приносил ему чай и бублики.