Неведомый

Эрвин стоял у крутых каменных ступеней, разглядывая большие черно-белые двери, которые едва можно было различить за пеленой густого тумана в сгущающихся сумерках. Воздух был влажным, густым и тяжелым, неприятной пленкой оседающим на лице. Дышать приходилось глубже обычного. Но слишком долгий и опасный путь проделал Эрвин до Браавоса, чтобы обращать на это внимание. Неторопливо поднявшись к резным дверям, он приложил к ним ладонь и прошептал, с едва сдерживаемым волнением: — Валар моргулис. Двери бесшумно открылись, и как только Эрвин шагнул внутрь храма, закрылись за его спиной сами собой. Взгляду предстал просторный каменный зал без единого окна, освещаемый лишь редкими факелами на стенах да красными свечами у круглого бассейна с черной водой в центре. В нишах каменных стен, на таких же скамьях, лежали люди. Кто-то делал свой последний вдох, а кто-то уже был мертв. Запах прелости и воска щекотал горло. Привыкнув к полутьме, Эрвин, пройдя мимо рядов скамей, остановился у бассейна. Пожилой мужчина, сидевший на его краю, зачерпывнул деревянной плошкой воду и поднес ее дрожащими руками к губам, беззвучно рыдая. Эрвин оторвал от него взгляд, оглядывая статуи богов смерти разных народов и верований. Алтарей тут было около тридцати. Но не боги нужны были ему. А кто-то из служителей этого места. — Что же ты не пьешь, путник? — спокойный, обманчиво мягкий голос прозвучал за спиной. Эрвин обернулся. Рядом с ним стоял невысокий человек. Мужчина, судя по голосу. В черно-белом свободном одеянии, с капюшоном, скрывающим лицо. — Я пришел не за смертью, — сказал Эрвин ровно. — За смертью, — отозвался служитель. — Просто не за своей. Эрвин уже хотел было снова заговорить, но служитель молча двинулся вдоль стены к узкому темному коридору. Его шаги звучали почти бесшумно, мягко, будто он скользил по грубому каменному полу. Эрвин последовал за ним. Они шли долго, теряясь в переходах, где тьма казалась плотнее воздуха. Наконец, служитель остановился перед дверью, толкнул ее и пропустил Эрвина вперед. Комната оказалась маленькой и пустой. Каменные стены, низкий потолок, узкая кровать в углу и грубый деревянный стол с парой свечей. Их свет дрожал, будто здесь был сквозняк. Когда Эрвин вошел, служитель закрыл дверь, и только тогда снял капюшон. Под ним оказалось бледное лицо с острыми, будто выточенными из камня, чертами. Холодные серые глаза смотрели прямо, не моргая. Мужчина сделал несколько быстрых шагов к столу и, не оборачиваясь к Эрвину, заговорил: — И чего ты хочешь, Эрвин из дома Смитов? Или, вернее сказать, Ланнистер? Эрвин напрягся. Его пальцы невольно сжались в кулак. — Ты знаешь больше, чем должен, — голос его был глухим, но ровным. — Значит, знаешь, зачем я пришел. Мужчина медленно обернулся. Темная рваная челка упала на лоб, глаза холодно смерили Эрвина, оценивая, будто взвешивая его жизнь. — Цена за такой заказ будет высока, — сказал он, наконец, спокойно, почти равнодушно. — Когда задуманное свершится, получишь все, что только пожелаешь. Денег у меня будет достаточно, — Эрвин сделал паузу. — Если же… все пойдет не по плану, то от возможной войны на Западе ваша гильдия получит немало заказов. Мужчина чуть склонил голову, будто соглашаясь. Уголки его губ изогнулись в сухой усмешке. — Ланнистеры всегда платят свои долги, да? — хмыкнул он. — Я — Смит, — резко бросил Эрвин, но тут же взял себя в руки. — Надеюсь, ты готов платить не только золотом, лорд Смит. Эрвин коротко кивнул. Он готов заплатить любую цену. Слишком долго его род терпел унижения. Ланнистеры думали, что спрятали свой позор в забытом доме. Но кровь сильнее молчания. Мужчина задержал взгляд на мгновение, затем снова натянул капюшон и, не говоря ни слова, бесшумно двинулся к двери. Эрвин пошел следом. Они возвращались тем же узким коридором. Каменные стены казались ближе, чем раньше, шаги отдавались глухим эхом. Вскоре впереди забрезжил слабый свет факелов — выход в знакомый зал с бассейном черной воды и алтарями богов. У самого порога наемник замер и чуть повернул голову, словно уже собираясь уйти обратно в темноту. — Подожди, — тихо, но твердо сказал Эрвин. — Как мне к тебе обращаться? Мужчина молчал какое-то время, разглядывая мертвые тела на каменных ложах в нишах стен. — Можешь звать меня Леви, — произнес он, наконец, и скрылся в темноте коридора, прошептав напоследок: — Валар дохаэрис. Выйдя из храма, Эрвин глубоко вздохнул. Казалось, что чем ближе подкрадывалась ночь, тем гуще становился туман, а воздух был таким плотным и влажным, что, взмахни рукой — на ладонях останутся капли воды. Он осторожно спустился по скользким каменным ступеням, внимательно смотря под ноги в полутьме. Упасть в Черный канал, удариться головой о камень или захлебнуться в мутной воде, кишащей угрями, в его планы не входило. Сразу свернув к Мусорной заводи, Эрвин зашагал в сторону гавани, где его ждал корабль «Титан». Осматривать улочки Браавоса не было ни времени, ни желания. Да и слишком дорого ему обошлось уговаривать капитаншу корабля, Ханджи, отплывать обратно сразу же, как только он вернется. И дорого не столько из-за денег, сколько из-за того, какое количество возмущений пришлось выслушивать. На пути сюда Эрвину пришлось уступить ей и останавливаться в гаванях, где она рвалась сойти на берег ради очередной «редкой диковины». Потому что для Ханджи никакая срочность не могла перевесить ее ненасытного любопытства. Ханджи была занятной женщиной. И первой женщиной-капитаном, которую Эрвин встречал. Родом она была с Железных островов и под парусом ходить начала раньше, чем ходить в принципе. По ее рассказам, которых Эрвин наслушался прилично за время путешествия, она побывала практически во всех уголках мира. А теперь грезила Асшаем, Краем Теней. Ступив на борт «Титана», Эрвин почти сразу наткнулся на сонного Моблита. Тот кутался в плащ, продирал глаза и зевал так широко, что челюсть, казалось, вот-вот хрустнет. Ханджи называла его «морской муж», ведь «а другого мужа мне и не надо, я женщина свободная, в моей крови соль и железо», чем вгоняла в краску беднягу. Увидев Эрвина, он неловко улыбнулся. — Долго вас не было, лорд Смит, — проговорил он, вежливо поклонившись. Эрвин удивленно приподнял бровь. — Как же? — он чуть замедлил шаг, вглядываясь в лицо спутника. — Я уходил, когда только темнеть начинало. А сейчас даже не ночь. Моблит нахмурился и озадаченно почесал щеку. — Лорд Смит… — он сделал паузу. — Так сейчас уже светлеет. Раннее утро. Эрвин застыл на месте. Это сколько же он времени провел в Черно-белом доме? По ощущениям, не более получаса. Но, видимо, время там текло иначе. Кивнув Моблиту, он направился в свою каюту, стараясь миновать Ханджи, чей веселый голос раздавался с другой стороны палубы. Но боги решили, видимо, что на сегодня везения ему хватит. Голос капитанши, звонкий и насмешливый, прорезал утренний туман, как клинок. — Эрвин, гуляка! — окликнула она, и несколько матросов прыснули в кулаки. — Если б я знала, что ты на всю ночь пропадешь, то сама бы поторчала на рынке подольше! Эрвин замедлил шаг, чувствуя, как десятки глаз с интересом уставились на него. — Небось, все бордели Браавоса обошел? — продолжала Ханджи, делая шаг ему навстречу. Она прищурилась, в упор глядя на него с веселой издевкой. — Ну, признавайся! Надеюсь, хоть в «Атласный дворец» заглянул? Девочки там что надо! Эрвин встретил ее испытующий взгляд спокойно, с легкой улыбкой. — Увы, капитан, — сказал он ровно. — Удовольствия были не из тех, что вы имеете в виду. — Ох ты ж, таинственный наш лорд, — протянула Ханджи, подбоченившись. — Все с секретами. Ну, ничего, море не любит тайн. Оно их рано или поздно выплевывает на берег. О, Эрвину было очень интересно, когда его тайну выплюнет на берег. А может, эта тайна уже пробралась на этот же корабль, и прибудет в Вестерос вместе с ним? — Ладно, иди уж, не буду тебя терзать. Но учти, за такую отлучку должен будешь рассказать хоть одну историю! — усмехнулась Ханджи. В каюте, сидя на койке, Эрвин устало прикрыл глаза, уперев локти в колени. Иронично подумалось, что эта женщина пришла бы в восторг, узнав, что его сухое «по делам» в Браавос, означало нанять Безликого. Леви… Назвав Эрвина Ланнистером, наемник был прав лишь на половину. Его мать была Ланнистер. Самая младшая дочь в роду, где таких, как она, почти не считали людьми, а лишь разменной монетой. Ее отдали за тихого лорда из дома Смитов, как отдают ненужную пешку в большой игре. Эрвин ее не знал. Она умерла, рожая его. Видел только ее портрет, висящий в спальне лорда-отца. А сам же отец… Был он человеком мягким и мирным, предпочитавший боям на мечах и странствиям засиживаться над древними свитками и книгами, выискивая сведения о том, как выковать валирийскую сталь. За что получал насмешки со стороны родни жены. Дом Смитов редко принимали всерьез. Благородные лорды презирали их как выскочек, получивших титул не древними завоеваниями или невероятными рыцарями, а прихотью короля. Все началось с простого кузнеца, который выковал для государя доспехи, да такие прекрасные, что в награду получил титул лорда, своенравную жену — единственную наследницу скромного замка, желавшую править единолично после смерти своего отца, и небольшой удел. Но на эту девицу и землю имел виды другой лорд, точивший зуб на короля. С него-то и пошла глупая, по мнению Эрвина, неприязнь к Смитам от других семей, вассалов того лорда, передававшаяся из поколения в поколение. Говорили, та женщина сперва ненавидела неравный брак. Ведь куда ее, знатную даму, да за простого кузнеца! Но потом смирилась. А может, и полюбила кузнеца. Ведь тот взял управление замком в свои железные руки. Со временем у дома появился новый герб — серебряный молот на черном поле. А замок получил новое имя — Анвилхолл. Потому что кузнец свое дело не бросил. Даже став лордом, он по-прежнему любил стоять у горна, сам брался за работу, и ходили легенды, что лучшие доспехи Вестероса сходили именно с его наковальни. С появившимися деньгами и властью он не стал бездельничать. Отстроил кузни, пригласил лучших мастеров со всех концов королевства. Торговля оружием и доспехами принесла богатство, а вместе с ним и уважение. Анвилхолл стал центром притяжения для рыцарей и воинов. Потомки кузнеца не растеряли наследие. Замок расширили, поднялись три новые башни. За рвом выросла внешняя стена, толще и выше внутренней. Городок вокруг Анвилхолла ожил и расцвел. Улицы пестрели мастерскими на любой вкус: оружейники, кожевники, ювелиры, торговцы редкими металлами. Здесь можно было найти и шлем для простого оруженосца, и доспехи, достойные короля. Но золотые времена Анвилхолла остались в прошлом. При отце Эрвина дом Смитов начал свой упадок. Его мягкость и тяга к книгам плохо сочетались с делами, требующими твердой руки. Там, где предки ковали железо, он вечно искал гармонию и избегал ссор. Замок постепенно утрачивал былой блеск. Фестивали мастерства, что раньше собирали мастеров и рыцарей со всего королевства, проводились все реже. Ежегодное действо, когда сотни кузнецов состязались в умении выковать лучший меч или самый прочный доспех, некогда было гордостью дома. Теперь же в кузнях царила тишина, а на площади пустовало место, где когда-то сияли на солнце клинки и щиты. Гостиницы в городке пустели, торговцы терпели убытки. Поток клиентов иссяк, рыцари и купцы все чаще выбирали другие места, где кипела жизнь. Оживленные когда-то улицы вокруг Анвилхолла теперь выглядели уныло, как стылые руины былого величия. Даже башни замка словно потускнели. Стены, некогда гордость кузнеца-основателя, покрылись трещинами, а герб вызывал у соседей не уважение, а лишь едкую насмешку. — Лорд-книжник, — шептались за спиной его отца. — Бумага у него прочнее стали. Но там, где отец тянул с решениями и предпочитал молчать, его сын не мог позволить себе бездействия. Эрвину было всего шестнадцать, когда он впервые сам решился взять в руки узды правления. Сначала все смеялись. Сын мягкотелого лорда, которому больше к лицу перо, чем меч, что он мог изменить? Эрвин начал с малого: восстановил традицию фестивалей кузнечного мастерства. Пусть в первый год их посетило меньше десятка мастеров, но уже через два лета площадь у Анвилхолла снова наполнилась звоном молотов и сиянием клинков. Люди вернулись. Торговцы оживились. Он наладил связи с купцами, убедив их, что сталь Анвилхолла все еще лучше любой другой. Сам лично встречал рыцарей, прибывающих за доспехами, и велел кузнецам работать без устали, чтобы вернуть доверие старых клиентов. Медленно, но верно, жизнь начала возвращаться в стены замка и городок под ним. Он сделал то, на что не решался его отец, хоть и до былого величия дома было далеко. Впрочем, страсть Эрвина к делам дома возникла не на пустом месте. Все свое детство он проводил в кузнях. Септа, приставленная к мальчику, с первых лет рвала на себе волосы от его побегов. Она искала его в библиотеке, в саду, в покоях, и неизменно находила в кузне, где чад и звон молотов были куда громче ее нравоучений. Но, качая головой, все равно шла за ним, пытаясь хотя бы там вбить в упрямого мальчишку уроки. Мейстер же со счета сбился, сколько раз он лечил волдыри и ожоги на руках мальчишки. Но при всем своем своеволии Эрвин был учеником старательным. Он впитывал знания, как губка. Не отставал он и в боевом деле. В учебных схватках держался твердо, хотя противники были старше и сильнее. В четырнадцать лет ему разрешили участвовать в рыцарском турнире. Туда его привезла тетка Дженна, сестра матери, женщина с суровым нравом и холодным взглядом, которая все же проявляла к племяннику некую слабость, сетуя на то, что бедный мальчик растет без матери. На том турнире Эрвин впервые вышел на ристалище. Конечно, против закаленных рыцарей у него не было шансов на победу, но он продержался достаточно долго, чтобы заслужить внимание. И в толпе кто-то сказал: — В нем от Ланнистеров больше, чем от Смитов. Но тогда Эрвин не придал большого значения этим словам. Ведь он и впрямь был наполовину Ланнистер по матери. Что удивительного, если в нем больше ее черт, чем отцовских? Тогда он лишь усмехнулся про себя и отмахнулся. Но годы шли. Чем старше становился Эрвин, чем чаще бывал в Кастерли Рок, тем заметнее становилось предвзятое отношение. Двоюродные братья отпускали едкие насмешки: «Золотой Смит» или «Полулев». Он тогда не понимал, отчего такая злость? Отчего за любым комплиментом скрывалось жало? Ответ пришел неожиданно. И он врезался в память, как раскаленный клинок в мягкий живот. Той ночью его разбудила естественная нужда. И, не найдя подле кровати ночного горшка, что было, наверняка, проделками его кузенов, он решил выйти в нужник. Но едва приоткрыв дверь, услышал горячий шепот служанок. — …ничего в нем от Смитов, ты глянь, — торопливо сказала одна. — Вылитая леди Джоанна. Весь в мать, и ничего от отца. — Так конечно! — воскликнула другая. — Не слышала разве? А! Тебя же тут еще не было… Свадьба леди Джоанны и лорда Смита была в этом замке. И поговаривают, наш лорд Титос на свадьбе своей сестры забрал ее невинность. Воспользовался правом первой брачной ночи. Он всегда питал к ней особую любовь. А через пару месяцев весть пришла, что леди понесла. — Это что же получается… брат с сестрой?.. Дальше Эрвин уже не услышал. Земля ушла у него из-под ног. Сердце гулко билось в груди, дыхание перехватило. Он не хотел верить. Не мог. И первое время отрицал услышанное. Это все слухи. Пустые пересуды. Людям ведь всегда нужен повод для сплетен, а когда нет повода, его выдумывают. Может, это все потому, что не любили его мягкого отца, лорда Смита. Тот был справедлив и добр, но слишком далек от суровых правил больших домов. Однако чем чаще Эрвин смотрел в зеркало, тем тяжелее становилось отрицать. Слишком уж очевидно было несоответствие. В нем не оставалось и тени отцовских черт, кроме, разве что, страсти к книгам и истории. Все остальное — взгляд, манера держаться, холодный рассудок и даже улыбка, все в нем кричало о другой крови. Золотые волосы, падавшие на лоб, были слишком яркими. Слишком близкими к тому самому оттенку, что сиял в Кастерли Рок, у Ланнистеров. Совсем не похожие на волосы отца, хоть и светлые, но простые, русые. Единственное, что еще держало в Эрвине веру в то, что истинное его происхождение слухи, это его глаза. Они были голубыми. Не зелеными, как на материнском портрете, но и не серыми, как глаза отца. И он с затаенным страхом открыл родословную Великих домов Вестероса. С облегчением скользил взглядом по строчкам, когда один за другим повторялось: «….Ланнистер. Волосы – золотые, глаза – зеленые…». И даже уже хотел закрыть книгу, как взгляд зацепился за: «Тибольт Ланнистер по прозвищу Молниеносный. Волосы – золотые, глаза – голубые…» Эрвин застыл. Смотрел на эти слова, пока буквы не начали двоиться. Его пальцы побелели от напряжения, так крепко он сжимал край книги. Голубые... Не один он такой. Он не хотел верить, что в этой детали заключалось доказательство. Но где-то глубоко внутри сердце уже знало, что спорить с этим бессмысленно. И как бы ни хотелось, но это объясняло поведение его… отца. Почему его отец, добрый человек, всегда оставался отстраненным. Почему ездил в Кастерли Рок крайне редко и неохотно. Почему, глядя на Эрвина, он будто бы видел чужое лицо. Он никогда не повышал голоса на сына, никогда не был жесток, но в его взгляде всегда тлело зерно сомнения. Эта вечная отстраненность ранила куда сильнее любого удара. Закрыв родословную, Эрвин долго сидел в тишине пустой библиотеки. В груди жгло, словно ему влили в сердце расплавленное железо. С того момента он больше не терпел над собой насмешек или издевательств. Ядовито отвечал, порой так метко, что даже взрослые терялись. В нем умер мальчишка, который хотел нравиться. И родился мужчина, который собирался подчинять. Но однажды все зашло слишком далеко. Очередной пир в Кастерли Рок. Очередная леди, оказывающая Эрвину знаки внимания, путая с сыном лорда Ланнистера. И очередной нелепый комментарий двоюродного братца на то, как он это внимание игнорирует. — Эй, Смитти, а ты мечом-то своим хоть пользуешься в бою? Или только полируешь? И Эрвин не выдержал. Чаша терпения была переполнена. Он вызвал брата на бой на мечах. Сначала тот удивленно заморгал, но, подзадоренный вниманием остальных, согласился. Деревянные мечи схватки для учебных боев Эрвин оттолкнул ногой. Он выбрал сталь. И двор наполнился лязгом клинков. Брат пытался шутить даже в бою, но вскоре его улыбка сменилась паникой. Эрвин атаковал жестко, беспрерывно, в его движениях не было подростковой неуклюжести, лишь холодный, выверенный напор. И когда противник рухнул на землю, меч в дрожащей руке Эрвина уперся тому в горло. Но рука дрожала не от страха. А от желания пустить кровь. За все шутки, прозвища. За мать… Остановили от братоубийства его слуги и стражи замка. Потом были крики, упреки, шепоты… Но для Эрвина уже ничего не было прежним. Он впервые понял, насколько далеко готов зайти. И этот вкус оказался пугающе сладок. Лорд Титос, к удивлению, не наказал его. Показалось даже, что в глазах его мелькнуло уважение, от которого стало тошно. А вот в глазах отца Эрвин увидел разочарование. И это злило. Злило, что тот своей слабостью не смог защитить мать, если слухи были правдой, ведь право первой брачной ночи было отменено больше сотни лет назад, еще королевой Алисанной Таргариен. Не смог удержать былую славу дома Смитов, никак не реагировал на насмешки. Не смог искренне полюбить самого Эрвина. И эта злоба медленно и неумолимо превращалась в решимость. Решимость, которая с каждым днем становилась острее меча в его руках. Тогда он эту злость пустил в возрождение деятельности Анвилхолла. Однако юношеская горячность стала утихать. И злость на отца уступила место более сложным чувствам. Признанию и, в какой-то степени, благодарности. Эрвин все чаще вспоминал, что, какой бы ни была правда о его происхождении, отец не отверг ни мать, ни его самого после ее смерти. Он не аннулировал брак с Джоанной, не сбросил Эрвина со счетов наследника. Несмотря на мягкость и отстраненность, отец сумел сохранить семью и дом, не позволил чужим разыграть трагедию в их жизни. Хотя то, конечно, мог быть и страх перед лордом Титосом. И к обиде и боли за судьбу матери, добавилась обида и за отца, когда тот умер. Эрвин, уже возмужавший, стоял у его постели до самого конца, и в глазах умирающего видел не слабость, как раньше, а усталость и смирение. А дражайшие родственники Ланнистеры не удосужились прибыть на его похороны. Лишь прислали вороном письмо, в котором выражали соболезнования и скупые поздравления с официальным вступлением Эрвина в наследство. И в этот момент он решил для себя, что сколько бы в нем ни было крови от Ланнистеров, он даст проявиться ей во всей красе. Тлевшее с юности в груди негодование разгорелось холодным огнем расчетливой мести. Но чтобы добиться своего, недостаточно силы меча, золота или красноречия. Слишком многое было связано узами крови, слишком крепко стояли те, кто сидел выше него в очереди наследования, кто мог пресечь попытки. Эрвин не боялся своей смерти. Но мог пострадать Анвилхолл и его жители. Ланнистерам ничего бы не стоило задушить их налогами. Значит, нужны были другие методы. Те, от которых невозможно защититься. Так Эрвин и оказался в Браавосе, в Черно-белом доме. Цена будет велика, но он готов платить.