Неведомый

Весть о смерти лорда Титоса повисла над Кастерли Рок тяжелым, зловещим звоном колоколов. Еще не успели люди вновь надеть траурные одежды, как по каменным коридорам поползли новые слухи, тревожные и стремительные. Лорды Рейн и Тарбек, не дожидаясь официального объявления траура и уж тем более, подтверждения полномочий Эрвина как нового Хранителя Запада, поспешно покинули Утес. Это был не просто акт неуважения, это был молчаливый крик, ясный каждому: "Мы не признаем эту власть". Именно на этой дрожащей, неопределенной ноте Эрвин собрал оставшихся лордов. Он стоял перед ними не в парче, а в простом темно-бордовом дублете, с бледным лицом от бессонной ночи. И все взгляды были прикованы к нему. — Их бегство не оскорбление лично мне, — голос Эрвина, серьезный и низкий, разбил гнетущую тишину. — Это плевок в лицо каждому, кто присягнул дому Ланнистеров. Но я не стану опускаться до их уровня. Дадим им шанс искупить вину. К ним будут отправлены гонцы с приказом вернуться и принести клятву верности своему законному лорду. По залу пронесся одобрительный гул. И тут с места поднялась леди Дженна. — Добавьте в это письмо, лорд Эрвин, еще одно условие... Пусть каждый из них, в знак своего повинования и верности, отправит в Кастерли Рок по своему первенцу. На воспитание и службу, — она обвела зал взглядом, бросая вызов любой возможной оппозиции. — Если же откажут... Эрвин продолжил за нее: — ...то докажут, что слова их лживы, а сердца полны измены. Предложение Дженны превращало политический спор в вопрос чести и традиций. Отказ отдать ребенка-заложника был бы расценен не просто как неповиновение, а как признание своих мятежных намерений. Лорд Марбранд первым нарушил молчание, ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Да! Пусть докажут свою верность! Эрвин кивнул, его лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри он мысленно аплодировал тетке. Она не просто поддержала его, она дала ему легальный и безотказный инструмент либо обезглавить мятеж, либо получить в свои руки их наследников. — Так и будет сделано, — провозгласил Эрвин, и это прозвучало как приговор. — Пусть их ответ решит их судьбу. *** Один за другим лорды Запада являлись в главный зал, чтобы преклонить колено перед Эрвином Ланнистером и принести клятву верности. Их единство держалось на трех столпах: страхе перед растущей решимостью нового лорда, уважении к его жесткости и, наконец, сам факт его крови. Лорды Рейн и Тарбек, как и предсказывалось, не появились. Их молчание было красноречивее любых слов. Вместо клятв в Кастерли Рок пришли их официальные отказы, составленные в нарочито оскорбительных тонах. Они не признавали ни власти Эрвина, ни его права требовать заложников. Ловушка, расставленная леди Дженной, захлопнулась. Теперь они были не просто строптивыми вассалами, они были мятежниками. Едва Эрвин прочел их ответ, как отдал приказ собирать войско. Леви, до этого момента неподвижно стоявший рядом, как изваяние, сделал едва заметный шаг вперед. Его присутствие в самой гуще кровавой сумятицы было так же естественно, как тень при свете факелов. Он ожидал, что его место будет рядом с Эрвином, на поле боя, где он мог бы быть его клинком и щитом. Даже при всей его нелюбви сражаться открыто. Но Эрвин покачал головой, почувствовав его молчаливое ожидание. — У меня для тебя другое задание. Леви нахмурился. И насколько хорошо Эрвин успел его узнать, это было сродни гневному протесту. — И что же? — Я хочу, чтобы ты привез Армина в Кастерли-Рок. Наступила секундная пауза. — А что, гвардейцы на это не способны? — отрезал Леви, и в его интонации впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее презрение. — Их отправь. Мое место тут. Я не детская нянька. — Это дело я могу доверить только тебе. Гвардейцы обеспечат формальность и защиту от открытого нападения. Но против яда в кубке, кинжала в темноте или хитрости у них нет защиты. Я не могу рисковать. Ты единственная гарантия. Он видел, как в глазах Леви борются профессиональная гордость и раздражение от "недостойной" задачи. — Я посылаю тебя не как няньку, Леви. Я посылаю тебя как своего самого сильного человека. И никто не справится с этим лучше тебя. Леви замер, его глаза впились в лицо Эрвина. Раздражение отступало. Он ненавидел рутинные поручения, но ценил рассчетливость. Забрать у врага сам предлог для войны, не обнажив меч — это была задача, достойная его талантов. Наконец, он медленно кивнул. — Хорошо. Он будет здесь, — Леви уже развернулся, чтобы выйти, но остановился на пороге. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Не сдохни на своей войне. Без меня. Эрвин, вновь склонившийся над картами, поднял голову на его слова. Губы дрогнули от улыбки. — Ты тоже, — ответ прозвучал мягче, чем он хотел. Больше не было нужды что-либо добавлять. Дверь закрылась, оставив в комнате лишь эхо этого странного прощания, наполовину насмешки, наполовину клятвы. *** Путь до замка Арлертов прошел на удивление спокойно. Леви, возглавлявший небольшой отряд гвардейцев в алых плащах, не заметил ни следа засад, ни любопытствующих взглядов. Но тишина была зловещей. С самого утра, когда их отряд выехал из Кастерли Рок, Леви чувствовал под кожей легкое, но настойчивое жжение, всегда предвещавшее кровь. Испуганные опекуны Армина, мелкие дворяне из дома Арлертов, ранее получившие письмо-приказ от Эрвина, безропотно передали его в руки Леви. Пятилетний мальчик смотрел на Безликого широко распахнутыми, полными страха глазами. Леви не стал утешать его, просто кивнул гвардейцам, и те усадили ребенка в подготовленную закрытую повозку. Обратная дорога была в том же зловещем молчании. И чем глубже они забирались в лес, тем сильнее напрягались мышцы на спине Леви. Он мысленно, беззлобно, проклинал Эрвина и его предусмотрительность. Он был прав, посылая его сюда. Это было затишье перед бурей, которая вот-вот разразится. В какой-то момент все чувства Леви обострились до предела. Он не отдавал приказов, просто резко поднял руку и отряд замер. И в следующий момент, буквально через секунду, просвистел арбалетный болт. Первый гвардеец рухнул с седла, и из леса, словно проклятые тени, высыпали люди со знаменем Тарбеков на груди. Это были не воины в железных доспехах, а легко одетые головорезы. Они рассчитывали на быструю и грязную резню. Леви уже не было в седле. Пока гвардейцы сомкнули щиты вокруг повозки, издавая боевой клич и отражали атаку, он растворился в тенях подлесья. Его работа заключалась не в том, чтобы сражаться в строю, а в том, чтобы сеять хаос. Следующие несколько минут стали беззвучным кошмаром для нападавших. Леви возникал за их спинами, и его клинок находил щели между кожаными доспехами, мягко входя под основание черепа или перерезая сухожилия на ногах. Он бил по лучникам, по тем, кто пытался взять с расстояния. Он не издавал ни звука, лишь методично сокращал численное преимущество врага. Гвардейцы, воодушевленные его незримой поддержкой, стояли насмерть. Вскоре схватка превратилась в бегство. Половина людей Тарбеков осталась лежать на земле, остальные в панике рассеялись по лесу. Леви вышел на дорогу, его одежда была покрыта липкими пятнами. Он подошел к повозке и откинул полог. Армин сидел, сжавшись в углу, его лицо было белым, но без слез. — Они... ушли? — тихо спросил мальчик. — Да, — ответил Леви и повернулся к гвардейцам. — Добейте раненых. Мы никого не берем в плен. Но... одного привяжите к лошади, пусть скачет к Тарбеку. Он не сомневался, что это была лишь первая попытка. Но послание было отправлено. Забрать мальчика у Леви было делом не просто опасным, а невозможным. Но даже когда последний из нападавших затих, а дорога была очищена, предчувствие дурного не отпускало. Оно впивалось в затылок Леви ледяными иглами. И каждая секунда промедления отдаляла его от Кастерли Рок. От Эрвина. Мысль о нем, одном в центре готовой разразиться бури, заставила Леви сжать зубы до скрежета. Глухое, яростное раздражение подступило к горлу. Что он там творит, этот безумный Ланнистер, что задумал? Рыщет ли в первых рядах, подставляя горло под случайную стрелу? Но он, Леви, должен был успеть прибыть в замок до выступления. Решение созрело мгновенно. Леви резко затормозил коня. Без слов спешился, вытащил Армина из повозки, закутал в плащ так, что один нос торчал и закинул в седло, забраясь следом. Гвардейцу, открышему рот, чтобы что-то спросить, бросил короткое: — Дальше едете без меня. Я буду впереди. И прежде, чем кто-либо успел возразить, он вонзил шпоры в бока коня. Испуганное животное рвануло с места, оставив позади отряд и медленную, уязвимую повозку. Мчаться без должного сопровождения сквозь лес, в котором могла быть еще одна засада, было делом рисковым. Но с этим риском росла и их непредсказуемость. Потому что если впереди их кто-то поджидал, то наверняка рассчитывал на уйму неповоротливых рыцарей, а не одинокого всадника, гнавшего коня во весь опор. Леви загнал коня так, что с боков животного струилась белая пена. Они проделали путь, на который у целого отряда ушла бы ночь и половина утра, за несколько часов. Едва сумерки успели смениться глубокой ночью, когда он ворвался во двор Кастерли Рок, заставив стражу у ворот отпрянуть от его вида. Не слезая с седла, он сдернул сконфуженного и пискнувшего от неожиданности Армина, как мешок с провизией, и, спрыгнув на землю, окинул двор быстрым взглядом. И взгляд его зацепился за конюшню. Пустое стойло, где должен был стоять белый жеребец Эрвина, било в глаза, как открытая рана. Не тратя ни секунды, Леви, держа мальчика под мышкой, влетел в замок, и, почти добежав до этажа покоев лордов, не стуча, с силой распахнул дверь в покои леди Дженны. Женщина дернулась не то от испуга, не то от такой наглости, и резко обернулась, собираясь прогнать. Но едва она различила фигуру Леви, в деверном проеме из полутьмы коридора за его спиной, как подступающий гнев отступил. Кажется, она поняла все сразу. Его вид. Ребенок в руках. Отсутствие свиты. Напряжение в лице и позе. Дженна не спросила "что это значит?". Не потребовала объяснить его поведение. Она медленно выпрямилась во весь свой рост, ее взгляд скользнул с его лица на мальчика и обратно. Именно в этот момент Леви шагнул вперед. Он ничего не просил, не объяснял. А просто всучил ей Армина в руки. — Где? — выдохнул Леви одно слово. Дженна, поняв его, ответила, прижимая Армина к складкам юбок: — Он вывел войско в путь сразу после полудня. К землям Рейнов. Леви сжал губы. Они разминулись. Взяв свежего коня, Леви снова исчез в ночи. Ветер выл в ушах, но не мог заглушить единственный вопрос: Почему раньше? Эрвин не был тем, кто поддается ярости. Его решение выступить раньше оговоренного означало, что представился шанс, который нельзя было упустить. Возможно, ему донесли о слабости в обороне Рейнов, или сам Рейн сделал какой-то опрометчивый маневр. Эрвин всегда умел превращать чужие ошибки в свои победы. Эта мысль заставляла Леви гнать коня еще яростнее. Он понял, что близко, когда воздух наполнился знакомым запахом крови и гари. Вскоре долина открылась перед ним, вся усеянная темными, неподвижными фигурами, над которыми уже кружили первые вороны. Леви резко осадил коня. Его пальцы впились в поводья. Он вглядывался в поле боя, с трудом сохраняя бесстрастие. Алые плащи... их меньше. Победа? Но это не приносило облегчения. Его глаза, игнорируя общую картину, выискивали одного. Показалось, что воздух стал густым и тяжелым, не шел в легкие. Леви не видел Эрвина. Но видел достаточно, чтобы понять. Он не успел. *** В палатке остро пахло потом, кровью и вином. Тихо потрескивали свечи. — Потерпите, милорд, уже почти все, — пробубнил мейстер под нос, орудуя иглой. Эрвин сидел на походном табурете, стиснув зубы. Взгляд его был устремлен в противоположную стену палатки, подальше от своего рассеченного плеча. Волосы неприятно липли ко лбу, висок саднило. — Вам повезло, что кость не задело... — начал мейстер, но его слова потонули в резком шуме. Полог палатки с силой взметнулся, впуская внутрь столб холодного ночного воздуха. Эрвин поднял взгляд и замер, увидев на пороге Леви. Тот раздраженно, почти яростно одергивал руку от гвардейца, попытавшегося его остановить. Леви резко повернул голову, его взгляд скользнул по палатке и на секунду застыл на Эрвине. На его лице промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Но тут же пропало, сменившись привычным холодом. Эрвин в удивлении приподнял брови, а потом озадаченно нахмурился. — Леви? Как ты... Леви дернул плечом, мол, позже, и шагнул вперед. Его взгляд прилип к окровавленному плечу. — Сильно? — спросил он, обратившись к мейстеру. Тот, опешив, пробормотал: — Достаточно глубоко, но не смертельно. Доспехи хорошо защитили. Сейчас главное не допустить заражения и... — Спасибо. Оставьте нас, — тихо, но не допуская возражений, прервал его Эрвин. — Но, милорд, нужно еще наложить повязку... Леви сделал шаг вперед, его тень накрыла мейстера. — Я справлюсь. Мейстер на мгновение замер, поджал губы, кивнул и поспешно ретировался, стремясь покинуть палатку, где воздух вдруг стал колючим. Полог захлопнулся. Тишина нарушалась лишь тяжелым дыханием Эрвина. Леви стоял, глядя на его рану, прежде чем медленно подойти и взять в руки полоски чистой ткани. Эрвин облизал пересохшие губы. — Как ты тут оказался так быстро? — его голос прозвучал тихо и хрипло, выдавая накатывающую усталость, которая смывала горячность недавнего боя. — В лучшем случае, ты бы прибыл через несколько дней. Если бы гнал повозку от замка Арлертов без остановок. Леви, осторожно накладывая чистую ткань на зашитую рану, ответил: — Я ее не гнал. Гвардейцев с ней оставил. Армин со мной верхом добрался. — Он слегка натянул бинт, закрепляя повязку. — Получилось раза в два быстрее. Эрвин нахмурился, пытаясь разглядеть его лицо. — И почему ты решил так рисковать? Ребенок, верхом, без прикрытия... — На нас напали, — перебил Леви. — Так было безопаснее продолжить путь. Повозка мишень. Взгляд Эрвина скользнул по его одежде, выискивая и находя темные, засохшие пятна. — Ты ранен? — Это не моя кровь, — Леви даже не посмотрел на указанное место. — Твой щенок тоже в порядке. Дженна его уже обхаживает. — Почему ты тут? Почему ты так торопился, что наверняка загнал коня и бросил отряд? — Лучше поведай мне, почему ты выступил на несколько дней раньше. Эрвин молча отвел плечо, давая повязке лечь удобнее. Он принял смену темы. — Люди Дженны донесли, что Рейны собираются объединиться с Тарбеками и уже выдвигаются в путь. Нельзя было позволить им встретиться. — Гораздо удобнее разбить их поодиночке, — констатировал Леви, и в его голосе прозвучало нечто, напоминающее одобрение. Уголок губ Эрвина дрогнул в слабой, почти виноватой, улыбке. — Да. Все невысказанные вопросы остались висеть в воздухе. Леви стоял, наблюдая, как Эрвин пробует пошевелить рукой, оценивая его работу. — Рейн мертв. Его люди сдали замок. Леви, стоявший у стола со скрещенными руками, кивнул, его взгляд блуждал по карте. — Знаю. Весь лагерь гудит об этом. Затем он развернулся, взял из сундука чистую рубаху и молча протянул ее Эрвину. Пока тот с некоторым усилием натягивал ее на здоровое плечо, стараясь не сильно тревожить раненое, Леви, наконец, задал вопрос. — Как ты это допустил? — он коротко кивнул в сторону перевязанного плеча. Эрвин фыркнул, поправляя воротник. — Это было уже под конец битвы. Глупость. Не успел вовремя увернуться от топора какого-то ополченца. Леви выслушал, не двигаясь. Он медленно перевел взгляд с лица Эрвина на его перевязанное плечо, будто заново оценивая рану. — Ополченец, — повторил он. В голосе слышалось нечто, отдаленно напоминающее презрение, но не к Эрвину, а к самой абсурдной нелепости случившегося. К тому, что человек, переигравший лордов в большой политике, был так просто и глупо ранен топором, который не успел вовремя заметить. Он сделал шаг вперед и склонил голову к плечу, иронично приподнимая бровь. — Значит, все это, вся эта власть, — Леви кивнул в сторону, будто указывая на весь лагерь и земли за пределами палатки. — Чуть не рассыпалось в пыль из-за какого-то дурака с топором. Он не упрекал. В его словах была лишь леденящая констатация хрупкости всех их планов. — В следующий раз... — продолжил Леви с легким давлением. — Увернись. Эрвин остро улыбнулся, не сводя глаз с Леви. — Следующего раза не будет. Леви, уже начавший отворачиваться к столу, замер. Он медленно повернул голову, ловя взгляд Эрвина, ожидающе прищурившись. — На Тарбека у меня есть план. Губы Леви едва заметно дрогнули от ухмылки, выражение лица изменилось, маска безразличия дала трещину, обнажив холодный, жадный интерес. Он не спросил "какой?". Но в его взгляде читалось молчаливое, одобрительное ожидание. Кажется, ему уже нравился этот план. Еще не зная ни единой его детали. *** Эрвин стоял у высокого окна своих новых покоев — покоев Хранителя Запада. Золотые нити сияли в солнечном свете на его алом дублете. Внизу, в замковом саду, под присмотром леди Дженны, резвился Армин. Мальчик гонялся за бабочкой. Губы Эрвина дрогнули в почти неуловимой улыбке. Все прошло гораздо лучше, чем он мог предположить. Он мысленно перебрал в голове последние недели. Отправленное письмо Тарбеку с последним, «великодушным» предложением сложить оружие, принести клятву верности и сохранить жизнь. Отказ Тарбека, который, видимо, все еще верил в неприступность своих стен. И тогда… тогда вместо нового письма, вместо осадных орудий и солдат, Эрвин отправил к нему Леви. Лорда Тарбека нашли мертвым прямо в своей палатке, за день до начала предполагаемой битвы. Кто-то говорил, что его хватил удар, когда в лагерь прискакал конь с привязанным к нему телом сына. А кто-то шептался, что когда до него дошли вести о падении Рейнов, то Тарбек, понимая бедственность своего положения, решил выпить яду, не желая сдаваться “Кровавому Льву”. Независимо от того, какая из версий была “правдой”, результат оказался один и тот же. Войско Тарбека, лишившись своего предводителя, замерло в нерешительности, а к полудню над ним уже реяли белые флаги. Они сдались. Дверь в покои за спиной Эрвина скрипнула, и картина недавнего прошлого рассыпалась. Он не обернулся. Только один человек в Кастерли Рок мог теперь входить к нему без стука. И если бы захотел, то не издал бы ни звука. Этот скрип был сродни вежливости. Через мгновение Леви стоял уже рядом. Он задумчиво склонил голову, глядя в сад, где Армин только что упал. — Он следующий? — тихо спросил Леви. Эрвин не стал притворяться, что не понимает. — Нет. Пока что, — он перевел взгляд с мальчика на стоявшего рядом убийцу. — Мне должен будет кто-то наследовать. Леви медленно повернулся к нему. Его глаза изучающе впились в лицо Эрвина, выискивая малейшую тень сомнения или слабости. — Значит, ты получил все, что хотел. Пришло время платить, — произнес он ровным тоном, в котором не было ни торжества, ни угрозы. Эрвин кивнул. Он знал, что этот момент настанет. Он готовился к нему с той самой ночи, когда впервые послал Леви убивать. — Не совсем. Назови цену. Леви поднял руку и положил ладонь на грудь Эрвина, прямо над сердцем. — Твоя жизнь, — просто ответил он. Эрвин облизнул внезапно пересохшие губы, чувствуя, как давление руки на груди стало сильнее. Поддавшись этому натиску, он отступил на шаг назад и накрыл ладонь Леви своей, пытаясь то ли остановить ее, то ли почувствовать ее тепло сильнее. — Под жизнью... можно понимать многое, — его голос прозвучал тихо, с легкой хрипотцой. — Что имеешь в виду ты? Леви сделал еще один шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, снова заставляя Эрвина отступить. — Все. И прежде, чем Эрвин смог что-то ответить, Леви приподнялся на мыски. Он приблизился к его лицу и оставил на губах целомудренный поцелуй. Эрвин подался вперед, с силой прижимая руку Леви к своей груди, отрезая уже им обоим путь к отступлению, и сам накрыл его губы своими. Это был не ответ, а захват. Жесткий, требовательный, полный ярости и голода, что он так долго сдерживал. В этом поцелуе было признание и вызов одновременно. И Леви не оттолкнул его. Он ответил. Его руки скользнули вверх по груди Эрвина, ощупывая мышцы под тканью, цепко находя золотые застежки его дублета, которые с легким щелчком поддались его ловким пальцам. Он оторвался от губ Эрвина, чтобы пройтись губами по линии его челюсти, к уху. Дыхание Леви было горячим и ровным, когда он прижался своей щекой к его, прошетав: — Ты не возьмешь себе жены. У тебя не будет детей. Ты будешь... моим. Эрвин впился пальцами в его бока, прижимая ближе, стирая остатки какого либо расстояния между ними. — Тогда моя жизнь уже твоя, — выдохнул он в подставленную под поцелуи шею. Больше слова были не нужны. Ответом Леви стал толчок в сторону кровати. Эрвин запнулся об угол стола, от чего с него полетели свитки, чернильница, печати, перья... Но ему было все равно. В два шага он дошел до кровати, утягивая Леви за собой, не выпуская из цепкой хватки. Тот и не сопротивлялся, одним движением опрокидывая Эрвина на кровать, седлая его бедра и затягивая в новый поцелуй. Воздух в покоях стал густым и тяжелым, наполненным смешанным, сбивчивым дыханием . Одежда, наконец, полетела прочь. Касания теряли всякую осторожность, становясь смелее, требовательнее. Весь мир Эрвина сузился до этого острого, всепоглощающего ощущения. До жара и тесноты, сначала сомкнувшихся вокруг его пальцев, а затем и вокруг его члена. Леви двигался на нем с издевательской медлительностью, упираясь ладонями в его грудь, не давая перехватить инициативу. Эрвину оставалось лишь впиваться пальцами в его бедра, судорожно сдерживая рвущиеся грубые толчки. Но терпение его таяло с каждой секундой. Он срывался, бедра его непроизвольно дергались навстречу, желая более глубокого, более быстрого ритма. И от этого срыва, от этой потери собственного контроля, брови Леви изламывались от удовольствия, а рот приоткрывался в беззвучном стоне. На мгновение его маска безразличия трескалась, обнажая такую же животную похоть. Но лишь на мгновение. Тут же он хмурился, словно браня себя за проявленную слабость, и в наказание резко опускался, сжимаясь вокруг Эрвина с такой силой, что у того перехватывало дух. — Не... двигайся, — вырывался сбивчивый, прерывистый шепот, больше похожий на шипение. В нем была не просьба, а приказ, пропитанный едва сдерживаемым собственным наслаждением. Но Эрину уже не было дела до приказов. Тело, доведенное до предела этой сладостной пыткой, взбунтовалось. Инстинкт оказался сильнее воли. Его руки, будто стальные капканы, схватили Леви за запястья и резко дернули их вверх, зафиксировав ладони в складках простыни по обе стороны от своей головы. На мгновение в воздухе повисло напряжение, грозящее обрушиться настоящей битвой. Эрвин, тяжело дыша, с вызовом смотрел снизу вверх в темные глаза Леви, ожидая сопротивления, отпора, новой уловки. Но ее не последовало. Вместо этого тело Леви отозвалось на эту грубую смену власти с пугающей готовностью. Он не просто позволил, он принял это. Его спина, гибкая и сильная, прогнулась в пояснице, открываясь Эрвину глубже, предлагая себя с молчаливым согласием. И это стало для Эрвина последним, сокрушительным ударом по самоконтролю. С низким стоном он начал двигаться, уже не сдерживаясь, повинуясь только своему желанию. Леви больше не пытался командовать. Его тело полностью отдалось на волю этой бури. Голова была запрокинута, обнажая горло, а глаза, широко распахнутые, смотрели в резные балки потолка, не видя ничего, кроме собственного порабощения, которое оказалось страшнее и слаще, чем он мог предположить. Когда волна спала, Леви не сразу слез с Эрвина. Его грудь тяжело вздымалась, голова была опущена, и влажные пряди волос почти касались лба Эрвина. И он, все еще находясь во власти остаточного наслаждения, не удержался. Поднял руку и медленно, почти нежно, заправил выбившуюся прядь за ухо Леви. Прикосновение было простым, но сработало оно как триггер. Леви вздрогнул, словно вернувшись в свое тело. Он поднял голову, и его глаза, со зрачками во всю радужку, встретились со взглядом Эрвина. Он приподнял руку и прижал ладонь к щеке Эрвина. — Договор закреплен, — хрипло выдохнул Леви, и на его губах расцвела легкая ухмылка. Затем он плавно поднялся. Сошел с кровати, повернувшись к Эрвину спиной, и начал неторопясь собирать свою одежду с пола. Эрвин остался лежать, молча наблюдая за ним. Его взгляд скользнул по силуэту Леви, по линии его спины, по узким бедрам... И увидел, как по внутренней стороне бедра Леви, медленно стекала белая полоска его семени. И вот тут, глядя на это, мысли наконец обрели ясность. Цена. Он отдал Леви нечто большее, чем мог бы дать любой другой лорд. Не титул и не земли, а единоличный контроль над самой своей жизнью и волей. Он только что принес в жертву будущее своего дома, своего имени, своей крови. Но вместо горечи его наполнило странное, холодное спокойствие. Он понимал, что приобрел нечто, стоящее куда больше, чем просто продолжение династии. Он приобрел саму верность. Абсолютную. Такую, которую не купить ни за какое золото. Такую, что сильнее любых кровных уз. Ланнистеры всегда платят свои долги. И Эрвин заплатил самую высокую цену. Он не сожалел.