Скрытые лекции

Напряжение между ними достигло той точки, когда воздух в баре казался наэлектризованным. Алексей Николаевич едва заметно сузил глаза, и в этой глубине Ганс на мгновение увидел не привычный холод, а нечто гораздо более темное и опасное. Пальцы профессора, сжимавшие край стойки рядом с рукой Ганса, побелели. Но прежде чем Алексей успел ответить на этот дерзкий выпад, со стороны входа раздался жизнерадостный и совершенно неуместный в этот момент возглас: — Алексей Николаевич? Ого, не ожидал вас здесь увидеть! Ганс почувствовал, как Алексей мгновенно изменился в лице. Профессор не отпрянул резко — это было бы слишком подозрительно — но его поза в секунду стала безупречно прямой, а выражение лица вернулось к состоянию «гранитной скалы». Он лишь слегка повернул голову, маскируя то, как близко они только что стояли друг к другу. К ним спешил Никита, второкурсник с исторического факультета — один из тех активистов, что всегда сидят на первой парте и знают расписание каждого преподавателя наизусть. В руках у него был стакан с соком, а на лице — сияющая улыбка отличника. — Добрый вечер, Никита, — голос Алексея был абсолютно ровным, словно секунду назад его не обвиняли в спонсировании стримов в нижнем белье. — Не думал, что вы посещаете подобные заведения. — Так выходные же! Мы с ребятами там, в углу, празднуем сдачу коллоквиума, — Никита подошел почти вплотную, с любопытством переводя взгляд с идеально одетого профессора на взъерошенного, раскрасневшегося Ганса, который всё еще держался за лацканы пальто Алексея. — О, Ганс? И ты тут? А вы... что-то обсуждаете? Никита замер, заметив, что руки Ганса всё еще лежат на груди профессора. Улыбка студента стала чуть менее уверенной, а в глазах промелькнуло недоумение. — Мы обсуждали... — начал было Алексей, и его голос на долю секунды дрогнул, когда Ганс, вместо того чтобы отстраниться, специально чуть сильнее сжал кашемировую ткань пальто под пальцами. Пауза затягивалась, становясь неприличной. Алексей Николаевич почувствовал, как по спине пробежал холод. Его репутация, выстраиваемая годами, сейчас висела на волоске, который Ганс явно намеревался перерезать. — Мы... — голос Алексея был твердым, но Ганс почувствовал, как под его ладонями участилось сердцебиение профессора. — Мы обсуждали мою пересдачу, Никита, — внезапно перебил Ганс, расплываясь в широкой, совершенно безумной улыбке. Он не только не убрал руки, но и чуть наклонился вперед, заглядывая Алексею в глаза. — Алексей Николаевич крайне недоволен моими... успехами. Говорит, что я слишком много времени уделяю «внеучебной деятельности». Да, профессор? Ганс медленно, почти ласково разгладил помятую ткань пальто на груди Алексея, но взгляд его оставался колючим и торжествующим. — Ганс просто... слишком эмоционально воспринимает критику, — чеканя каждое слово, произнес Алексей Николаевич. Он осторожно, но решительно перехватил запястье Ганса и отвел его руку от себя. — Никита, идите к друзьям. У нас со стажером еще остались незаконченные вопросы. Никита растерянно моргнул. Что-то в этой сцене не вязалось с образом «строгого профессора и нерадивого стажёра». Слишком много напряжения. Слишком темный взгляд у Алексея Николаевича. — А, ну... да, конечно! Удачи с пересдачей, Ганс! — Никита попятился, всё еще ощущая, что влез во что-то, чему не было названия. — До свидания, Алексей Николаевич! Как только студент скрылся в толпе, Алексей рывком развернул Ганса к себе, сокращая расстояние до минимума. — Вы на грани, Ганс, — прошипел он прямо в губы немцу. — Еще одно слово о «спонсорах» в публичном месте, и я уничтожу вас раньше, чем вы успеете открыть свой рот. — Уничтожите? — Ганс выдохнул это слово прямо в губы Алексею, и в его глазах блеснул опасный, лихорадочный огонек. — Вы уже это сделали, когда решили, что можете покупать меня, как вещь в магазине. Алексей Николаевич хотел что-то ответить, его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки, но он не успел. Ганс резко подался вперед. Это не был красивый поцелуй из романтических фильмов. Это было столкновение — грубое, отчаянное, отдающее горьким привкусом алкоголя и солью запекшейся обиды. Ганс вцепился в плечи Алексея, лишая его возможности отстраниться, и впился в его губы, буквально заставляя того почувствовать всю свою ярость. Мир вокруг перестал существовать. Гул бара, звон посуды, музыка — всё стихло. Существовала только жесткая хватка кашемирового пальто и это безумное, публичное падение в бездну. Алексей Николаевич на мгновение замер, парализованный шоком. Он видел, как в нескольких метрах Никита, обернувшийся на шум, медленно роняет свой стакан с соком. Видел расширенные глаза студентов за соседним столиком. А потом инстинкт самосохранения — или что-то гораздо более древнее и темное — взял верх. Алексей не оттолкнул его. На долю секунды его пальцы мертвой хваткой впились в талию Ганса, отвечая на этот вызов с той же разрушительной силой. Это длилось всего мгновение, прежде чем профессор пришел в себя. Он резко отпрянул, тяжело дыша. Вокруг будто воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже бармен перестал протирать стаканы. — Ганс... — голос Алексея сорвался, превратившись в едва слышный, надтреснутый шепот. Он посмотрел на застывшего Никиту, на шокированных студентов, а потом снова на Ганса, у которого на губах играла совершенно безумная, торжествующая и одновременно несчастная улыбка. Маска идеального профессора не просто треснула — она разлетелась вдребезбезги на глазах у всего университета.