Скрытые лекции

Алексей среагировал мгновенно. Шок сменился ледяной, почти осязаемой яростью, которая была куда страшнее его обычного раздражения. Он не стал оглядываться на застывшего с открытым ртом Никиту или на шепотки, змеей поползшие по бару. Сейчас для него существовал только этот невыносимый, пропахший виски стажер, который только что сжег их обоих дотла. — Вон. Живо, — выдохнул Алексей, и это было не предложение, а приговор. Он мертвой хваткой вцепился в предплечье Ганса — так сильно, что пальцы наверняка оставят синяки сквозь ткань рубашки. Ганс попытался что-то дерзко выкрикнуть, но Алексей рванул его на себя, заставляя споткнуться, и буквально поволок к выходу. Дверь бара с грохотом распахнулась, впуская внутрь холодный ночной воздух, и так же резко захлопнулась за ними, отсекая гул толпы. Они оказались в узком, плохо освещенном переулке. Алексей протащил Ганса еще несколько метров и с силой впечатал в кирпичную стену. Глухой удар спиной о камень заставил немца охнуть, выбивая из легких остатки хмельной смелости. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — голос профессора сорвался на рык. Он навис над Гансом, упираясь руками в стену по обе стороны от его головы, перекрывая любой путь к отступлению. — Ты уничтожил всё! Ради чего? Чтобы потешить свое ущемленное эго? Ганс тяжело дышал, глядя на Алексея снизу вверх. В полумраке глаза профессора казались абсолютно черными, а галстук, который всегда был завязан безупречно, теперь был сбит набок. — Я хотел... чтобы вы почувствовали, — прохрипел Ганс, криво усмехаясь, хотя в глазах стояли слезы от боли и адреналина. — Чтобы вы хоть раз в жизни не смогли проигнорировать то, что происходит между нами. Ну как, Алексей Николаевич? Теперь вы чувствуете?! Алексей молчал, и это молчание было тяжелее любого удара. Он смотрел на разбитые губы Ганса, на его лихорадочный блеск в глазах, и внезапно вся его ярость сменилась чем-то другим — темным, тягучим и неизбежным, как финал трагедии. — Чувствую, — наконец произнес он, и в его голосе прорезалась пугающая тишина. — Я чувствую, что хочу тебя придушить. Или... Он не закончил фразу. Его рука медленно переместилась со стены на горло Ганса, не сжимая, но заставляя того замереть и перестать дышать. Ганс чувствовал на своей шее холодную ладонь Алексея. Кожа профессора была ледяной, но под ней пульсировала ярость такой силы, что, казалось, она могла обжечь. Пальцы Алексея не сжимались, но само их присутствие на горле было обещанием конца. Ганс с трудом сглотнул, чувствуя, как кадык задевает ладонь своего «мучителя». Он видел, как расширены зрачки Алексея, как дрожит от напряжения его нижняя челюсть. В этот момент профессор Николаевич был меньше всего похож на человека науки. — Так сделайте это, — прошептал Ганс, едва шевеля губами. На его лице проступила та самая вызывающая, почти святая в своей наглости улыбка. — Ну же. Чего вы ждете? Вы ведь всегда всё доводите до конца. Лекции, отчеты... сделки. Доведите и это. Алексей смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде на долю секунды промелькнуло нечто, похожее на мольбу. Мольбу о том, чтобы Ганс замолчал, чтобы перестал толкать его в эту пропасть. Но Ганс не умел останавливаться. — Или вам страшно, что даже если вы меня задушите, вы не сможете вытравить мой вкус из своих мыслей? — Ганс перешел на едва слышный шепот, обжигая дыханием скулу Алексея. — Я буду приходить к вам в каждой мысли. В каждом глотке виски. В каждом чистом листе бумаги. Пальцы Алексея на его горле внезапно дернулись и сжались — всего на секунду, выбивая из Ганса хриплый полувздох-полустон. — Замолчи, — выдохнул Алексей, и в этом коротком слове было столько боли, сколько Ганс не слышал за все месяцы их знакомства. — Пожалуйста... просто замолчи. Он резко отпустил шею Ганса, словно обжегшись, и отшатнулся на шаг назад, закрывая лицо рукой. В тишине переулка было слышно только их сбивчивое, тяжелое дыхание и далекий гул машин.

***

Утро понедельника встретило Алексея Николаевича не привычным запахом крепкого кофе, а оглушительной тишиной в коридорах университета, которая прерывалась лишь резким шепотом за его спиной. Он шел по главному холлу, чеканя шаг, с идеально прямой спиной, но внутри всё выжигало осознание: они знают. Видео, снятое Никитой или кем-то из его друзей, разлетелось по чатам факультета со скоростью лесного пожара. Зернистые кадры, на которых «незыблемый» профессор вжимает в барную стойку своего стажера, а затем отвечает на безумный поцелуй, стали главным событием семестра. У двери кафедры его ждал Никита. Тот самый «отличник» выглядел так, будто не спал всю ночь. В его глазах больше не было восхищения — только растерянность и какой-то липкий страх. — Алексей Николаевич... я... я не хотел, чтобы так вышло. Оно само... — начал было Никита, но замолчал, встретившись с ледяным взглядом профессора. — В аудиторию, Никита. И подготовьте список литературы к семинару, — голос Алексея был сухим, как пергамент. Но дойти до аудитории ему не дали. На полпути его перехватила секретарь деканата, испуганно пряча глаза: — Алексей Николаевич, декан просил вас зайти. Немедленно. И... Ганса тоже вызвали. В кабинете декана. Атмосфера была такой, что воздух можно было резать ножом. Декан — старый приятель Алексея, который всегда ставил его в пример, — теперь смотрел на него так, словно видел перед собой незнакомца. На столе перед ним лежал включенный планшет. На паузе — тот самый кадр из бара. — Алексей, я могу понять многое, — начал декан, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Стресс, личные неурядицы... Но это? В публичном месте? С иностранным стажером? Ты хоть понимаешь, какой это удар по репутации университета? Мы — не дешевый бар, мы — научное учреждение! В этот момент дверь открылась, и вошел Ганс. Он выглядел помятым, под глазами залегли тени, но на губах всё еще блуждала та самая тень дерзкой ухмылки. Он небрежно кивнул присутствующим, хотя по тому, как он сжимал кулаки, было видно — он на пределе. — А, вот и вторая «звезда» интернета, — выплюнул декан. — Садитесь. Нам нужно решить, как мы будем оформлять ваше увольнение по статье о «моральном облике», или вы оба напишете по собственному прямо сейчас. Ганс переводит взгляд на Алексея. Он ждет, что профессор начнет оправдываться, защищать свою карьеру, жертвовать им. Но Алексей молчит. Он смотрит в окно, на внутренний дворик вуза, и внезапно понимает, что эта «золотая клетка», которую он так берег, наконец-то разбита. — Я напишу, — не оборачиваясь, произносит Алексей. — Но Ганс здесь ни при чем. Это была... провокация с моей стороны. Ганс замирает. Это не та ложь, которую он ожидал. Алексей берет всю вину на себя, чтобы спасти будущее Ганса, хотя сам только что потерял всё. Кабинет декана внезапно показался тесным, когда в него, без стука и предварительного звонка, вошел человек в безупречном темно-сером костюме. Его появление заставило декана осечься на полуслове, а Ганса — заметно побледнеть и впервые за утро выпрямиться, теряя свою напускную расслабленность. — Прошу прощения за вторжение, — голос вошедшего был мягким, но в нем чувствовался металл. — Маркус Вебер, представитель культурного атташе. Я здесь, чтобы прояснить ситуацию с господином... Гансом. Алексей Николаевич почувствовал, как внутри всё сжалось. Появление дипломатического представителя означало только одно: инцидент в баре больше не был делом вуза. Теперь это был «недостойный инцидент с участием иностранного гражданина». — Господин Вебер, мы как раз обсуждали вопрос... — начал декан, потирая вспотевший лоб. — Мы ничего не обсуждали, — Маркус даже не взглянул на декана. Его холодный, оценивающий взгляд был прикован к Гансу. — Ганс, ты перешел черту. Твоя задача здесь была предельно ясна. Твое поведение бросает тень на всю программу обмена. Затем Вебер медленно повернулся к Алексею Николаевичу. В его глазах не было осуждения или морализаторства — только холодный расчет. — Профессор, я ознакомился с видео, — Маркус остановился у окна, рассматривая внутренний двор университета. — Скажу прямо: это катастрофа. Ганс — представитель нашей страны по линии культурного обмена. Его репутация должна быть кристально чистой. Ваша, впрочем, тоже. Ганс сидел, ссутулившись, и сверлил Маркуса ненавидящим взглядом. Алексей же стоял неподвижно, чувствуя, как в кармане жжет телефон. Там, в истории браузера или в кэше, хранились доказательства того, что поцелуй в баре — лишь верхушка айсберга. Если Маркус узнает о трансляциях, Ганса не просто депортируют, его уничтожат на родине за «неподобающий облик представителя нации». — Мое предложение простое, — Маркус обернулся, его лицо оставалось бесстрастным. — Ганс немедленно пишет заявление об уходе по состоянию здоровья и возвращается в Германию. Официальная версия: нервный срыв на почве переутомления. Видео в сети мы объявим «неудачной постановкой» или «пьяной выходкой», за которую стажер уже понес наказание. Маркус перевел взгляд на Алексея. — А вы, профессор, признаете, что не справились с контролем над подопечным, и подаете в отставку. Тихо. Без скандалов в прессе. Если вы согласны, мы закроем на это глаза. Если нет... Маркус сделал паузу, и в его голосе прорезался холод. — ...мы инициируем полноценное расследование. Мы поднимем все ваши связи, все контакты, проверим каждый шаг Ганса за последние месяцы. И поверьте, если мы найдем хоть что-то еще, кроме этого нелепого поцелуя в баре — что-то, что порочит нашу сторону — последствия будут необратимы для вас обоих. Ганс резко вскинул голову. Его глаза расширились. Он понял: Маркус блефует насчет «расследования», он пока ничего не знает о стримах, но если он начнет копать — он найдет всё. И тогда «волчий билет» станет лучшим исходом. Алексей Николаевич перехватил мимолетный, полный паники взгляд Ганса. В этот момент между ними установилась негласная связь. Ганс безмолвно умолял его не соглашаться на условия Маркуса, не отпускать его, но оба понимали: правда о «спонсорстве» и нижнем белье убьет их быстрее, чем декан и дипломаты. — Вы даете мне гарантии, что к Гансу не будет претензий по возвращении? — голос Алексея прозвучал глухо, почти безжизненно. — Алексей, нет! — вскрикнул Ганс, вскакивая с места. — Не смей подписывать это! Ты же знаешь, он просто хочет замять дело! Маркус тонко улыбнулся, глядя на взвинченного парня как на капризного ребенка. Он еще не знал, какая именно «грязь» связывает этих двоих, но уже чувствовал, что нашел рычаг давления. Ганс выпрямился, и в его голосе снова зазвучала та самая дерзкая уверенность, которая так раздражала Алексея и так пугала декана. Он обвел присутствующих взглядом, в котором читался неприкрытый вызов. — В конце концов, мы взрослые люди! — выкрикнул он, и его акцент стал чуть резче, выдавая волнение. — Неужели мы не имеем права сходить в бар на выходных и просто отдохнуть? Маркус Вебер медленно повернул голову в сторону Ганса. В его взгляде не было сочувствия — только холодное, брезгливое удивление, словно он смотрел на насекомое, которое внезапно решило заговорить. — Отдохнуть, Ганс? — Маркус произнес это имя так, будто пробовал на вкус нечто испорченное. — Прижать своего куратора к барной стойке на глазах у половины университета и устроить дешевое шоу — это, по-твоему, «отдых»? Ты здесь не турист. Ты лицо программы. И это «лицо» сейчас выглядит так, будто его только что вываляли в грязи. — Да плевать мне на вашу программу! — Ганс сделал шаг вперед, игнорируя предостерегающий жест Алексея. — Вы цепляетесь за приличия, которых давно нет. Мы ничего не нарушили! Мы были вне стен вуза, это наше личное время. Или у вас в контракте прописано, что я должен спать в пижаме с гербом страны и не сметь дышать в сторону своего профессора? Декан нервно кашлянул, явно не готовый к такой прямолинейной атаке. Алексей Николаевич же почувствовал, как внутри всё похолодело. Ганс шел по тонкому льду. Своим «бунтом» он провоцировал Маркуса на то самое глубокое расследование, которого им обоим стоило бояться больше всего. — Твоя самоуверенность всегда была твоим слабым местом, — тихо, почти ласково произнес Маркус. Он подошел к столу и оперся на него руками, глядя прямо на Ганса. — Ты думаешь, дело только в баре? Ты думаешь, если мы признаем за тобой право на «отдых», всё закончится? Нет. Если я не закрою это дело сейчас, завтра университетская комиссия затребует твою переписку, твои финансовые отчеты, твои... увлечения. Ты действительно хочешь, чтобы они начали копать, Ганс? Ганс осекся. Его грудь тяжело вздымалась, он открыл рот, чтобы выдать новую порцию колкостей, но взгляд Маркуса — проницательный и лишенный иллюзий — заставил его замолчать. Вебер еще не знал о трансляциях, но он чувствовал запах крови. Он понимал, что за этой истерикой Ганса скрывается что-то гораздо более серьезное, чем просто пьяная выходка. Алексей Николаевич понял: если он сейчас не вмешается, Ганс сорвется и выдаст себя окончательно. — Достаточно, — голос Алексея разрезал тишину кабинета. Он встал между Гансом и Маркусом, физически отгораживая их друг от друга. — Маркус, я принимаю ваши условия. Ганс замер, его лицо исказилось от боли и предательства. — Алексей, нет... не смей... Но прежде чем Алексей успел коснуться ручкой бумаги, в дверь кабинета не просто постучали — в неё буквально ввалились. Это был Никита, но от его утренней растерянности не осталось и следа. Он был бледен, а в руках дрожал смартфон. — Ренардович... Глеб Борисович! — он обратился к декану, забыв о всяких приличиях. — Там... оно уже не только в пабликах вуза. Декан вскочил, едва не опрокинув чернильницу. — В каком смысле? Я же приказал модераторам всё сносить! — Поздно, — Никита задыхался, протягивая телефон Маркусу и декану. — Кто-то переслал видео городским СМИ. Заголовок уже на главной: «Моральный облик педагога: иностранные инвестиции в сомнительный досуг». Там... там комментарий от представителя городского комитета по образованию. Требуют публичных разъяснений и проверки всей программы обмена. В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Маркус Вебер медленно выпрямился. Его лицо, до этого напоминавшее маску, теперь выражало ледяную ярость. Тонкая игра «замять по-тихому» провалилась. Если в дело вмешались городские власти и СМИ, его «мягкое» решение с отставкой больше не сработает. Теперь ему придется спасать репутацию целого посольства, и делать это максимально жестко. — Поздравляю, Ганс, — процедил Маркус, даже не глядя на парня. — Ты хотел «взрослого отдыха»? Ты его получил. Теперь это не дисциплинарный проступок. Это политический скандал. Маркус резко развернулся к Алексею. — Забудьте о «бессрочном отпуске», профессор. Теперь комитет назначит полную комиссию. И они не просто будут смотреть видео. Они перевернут каждый ваш документ, каждую минуту, проведенную с этим... стажером. Ганс почувствовал, как по спине потек холодный пот. Если комиссия начнет проверку, они найдут историю переводов. Они найдут связь между «спонсором» Алексеем и его стримами. Это был конец. Алексей Николаевич медленно положил ручку на стол. Он посмотрел на Ганса — долго, тяжело, с какой-то странной, горькой нежностью. Он понял, что времени на «спасение» больше нет. Остался только один выход. — Уходите, Никита. Все уходите, — тихо сказал Алексей. — Глеб Борисович, вызывайте комиссию. Я не буду ничего подписывать тайно. Раз они хотят шоу — они его получат. Но на моих условиях. Ганс сделал шаг к нему, его пальцы коснулись рукава кашемирового пальто, которое теперь казалось Алексею слишком тяжелым. — Алексей... — прошептал он. — Беги, Ганс, — едва слышно ответил профессор, не поворачивая головы. — У тебя есть час, пока Маркус занят звонками в министерство. Хватай вещи и исчезай. Ганс не сдвинулся с места. Его пальцы, до этого лишь слегка касавшиеся рукава Алексея, теперь вцепились в дорогую ткань мертвой хваткой. Он проигнорировал и ледяной взгляд Маркуса, и панику декана, и даже прямой приказ профессора. — Нет, — четко произнес Ганс. Его голос больше не дрожал. — Я никуда не побегу. Алексей Николаевич резко обернулся к нему. В его глазах, всегда таких контролируемых, сейчас плескался настоящий ужас за этого мальчишку. — Ганс, это не игра. Ты не понимаешь... Маркус не сможет тебя прикрыть, если комитет найдет... — он осекся, не желая произносить вслух слово «стримы». — Пусть находят! — Ганс вскинул подбородок, глядя прямо в лицо Маркусу Веберу. — Пусть переворачивают всё. Мне надоело прятаться за вашей спиной, Алексей Николаевич. Маркус Вебер медленно сложил руки на груди. — Ты понимаешь, что это значит, Ганс? Если ты останешься, я умываю руки. Посольство не будет защищать того, кто сознательно идет на эскалацию. Ты окажешься один против системы, которая тебя пережует и выплюнет. — Да плевать я хотел – огрызнулся Ганс закапывая себя всё больше. Маркус ничего не ответил. Он лишь поправил манжеты своего безупречного пиджака, взял папку со стола и направился к выходу. — У вас есть время до завтрашнего утра. Завтра в десять здесь будет комиссия и пресса. Постарайтесь к этому времени придумать ложь получше, чем «мы просто взрослые люди». Когда дверь за дипломатом и деканом закрылась, а Никиту буквально вытолкнули в коридор, в кабинете остались только они двое. Алексей медленно повернулся к Гансу. Его лицо было бледным, как мрамор. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — тихо спросил он. — Да, — Ганс подошел к нему почти вплотную. Его била мелкая дрожь, но взгляд оставался твердым. — Я выбрал нас. Пусть даже на один день. — Профессор, — Маркус Вебер остановился у самой двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо, — оставьте нас. Мне нужно поговорить с моим подопечным с глазу на глаз. Как представителю стороны, которая до сих пор оплачивает его счета. Алексей Николаевич нахмурился. Его инстинкты кричали об опасности, но декан уже подталкивал его к выходу, бормоча что-то о «дипломатическом протоколе». Ганс бросил на Алексея короткий, встревоженный взгляд, но кивнул. Дверь захлопнулась, отсекая профессора от стажера. В кабинете воцарилась тишина. Маркус не спешил начинать разговор. Он медленно подошел к столу, положил на него свой дорогой кожаный портфель и наконец повернулся к Гансу. Его лицо больше не было официальной маской — на нем играла странная, узнаваемая усмешка. — Ну что, Deutsch_Fuck? — негромко произнес Маркус, смакуя каждое слово. — В жизни ты выглядишь еще более... строптивым, чем через объектив камеры. Ганс замер, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Deutsch_Fuck. Это имя было его второй кожей, его позорной и одновременно спасительной тайной. Никнейм, который он выбрал, чтобы продавать свою дерзость и свое тело тем, кто готов был платить. — Откуда... — голос Ганса сел, превратившись в едва слышный хрип. — Откуда я знаю? — Маркус открыл портфель и достал планшет. Одним движением пальца он развернул экран к Гансу. Там был открыт личный кабинет топового спонсора. — Я был твоим самым преданным зрителем последние полгода, Ганс. Твои счета за квартиру, твой новый ноутбук, твои долги в Германии... Ты думал, это просто щедрые пожертвования от скучающих богачей? Нет. Это были мои инвестиции в твою лояльность. Ганс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Человек, который только что читал ему мораль о «лице нации», был тем самым анонимом, который осыпал его виртуальными подарками под каждым постом. — Ты... ты больной, — прошептал Ганс, пятясь к окну. — Я практичный, — отрезал Маркус. — Я знал, кто ты, еще до того, как тебя прислали сюда. Но этот цирк в баре... ты всё испортил. Ты влюбился в своего профессора, как сопливый мальчишка, и подставил нас обоих под удар. Маркус подошел вплотную, и теперь в его глазах светилась холодная ярость шантажиста. — Слушай меня внимательно. Завтра на комиссии ты скажешь, что Алексей Николаевич систематически принуждал тебя к близости. Что он угрожал твоей стажировке, если ты не будешь... «развлекать» его. Ты выставишь себя жертвой, а его — извращенцем-абьюзером. — Никогда! — выкрикнул Ганс. — Я конечно не самый хороший человек, но я не предам! — Предашь, — спокойно возразил Маркус. — Потому что если ты этого не сделаешь, завтра все записи твоих стримов под именем Deutsch_Fuck окажутся на столе у твоего отца и в архивах нашего МИДа. Ты не просто вылетишь из программы. Ты уничтожишь свою семью. Выбирай: жизнь одного профессора или твоя собственная. Решай, «немецкий жеребец». У тебя есть ночь. Когда дверь кабинета за Гансом наконец закрылась, он не сразу смог сделать шаг. Он прислонился к холодному бетону спиной, чувствуя, как его бьет крупная, неуправляемая дрожь. В коридоре было пусто, если не считать Алексея, который мерил шагами пространство у окна. Услышав звук открывшейся двери, профессор мгновенно обернулся. Его лицо, до этого застывшее в тревожном ожидании, дрогнуло, когда он увидел Ганса. — Ганс? — Алексей быстро подошел к нему. Он ожидал чего угодно: новой вспышки гнева, сарказма, даже слез. Но Ганс выглядел иначе. Он казался... надломленным. — Что он сказал? Ганс, посмотри на меня. Ганс медленно поднял голову. В его глазах не было привычного вызова — только какая-то пустая, беспросветная обреченность. Он посмотрел на безупречное пальто Алексея, на его руки, которые совсем недавно сжимали его в баре, и впервые в жизни ему стало по-настоящему стыдно. Не за то, что он делал на камеру, а за то, какую цену Алексею придется за это заплатить. — Он знает, — голос Ганса прозвучал так тихо, что Алексею пришлось наклониться. — Он знает про.. про всё — Откуда? — коротко спросил профессор, его голос стал опасно низким. — Он не просто знает, — Ганс нервно облизал пересохшие губы и отвел взгляд, не в силах выносить прямого взора Алексея. — Он... он был моим главным спонсором все эти месяцы. GoldEagle. Это он, Алексей. Он платил мне за каждый стрим. Он покупал меня всё это время, а я даже не догадывался, что мой «хозяин» сидит в кабинете атташе. Алексей Николаевич почувствовал, как мир вокруг него на мгновение качнулся. Маркус. Человек, с которым он годами обсуждал вопросы культуры и образования, за закрытыми дверями наблюдал за тем, как его студент... — И чего он хочет? — Алексей перехватил Ганса за плечи, заставляя его стоять ровно. — Говори. — Завтра на комиссии... — Ганс всхлипнул, и этот звук, такой чуждый его характеру, заставил сердце Алексея сжаться. — Я должен сказать, что это вы меня заставляли. Что вы — мой спонсор. Что вы принуждали меня к сексу ради оценок. Если я не сделаю этого, он отправит все записи моему отцу. Ганс наконец поднял глаза на Алексея. В них была такая мольба и такая беспомощность, что от прежнего дерзкого парня не осталось и следа. — Алексей Николаевич, я не смогу... я не хочу этого делать, но мой отец... он не переживет. Маркус уничтожит всех. Алексей не отшатнулся. Напротив, он шагнул вплотную, сокращая то мизерное расстояние, что еще разделяло их в пустом коридоре, и крепко обнял Ганса. Это не было похоже на их прошлые столкновения — в этом жесте не было ни похоти, ни доминирования. Только глухая, отчаянная потребность защитить. Ганс ткнулся лбом в плечо профессора, и его пальцы судорожно вцепились в кашемир, сминая его так же сильно, как в баре, но теперь в этом была не ярость, а мольба о спасении. — Слушай меня, — прошептал Алексей прямо ему в макушку, и его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Маркус совершил одну ошибку. Он думает, что он единственный хищник в этом лесу. Но он забыл, что «GoldEagle» — это не просто аккаунт. Это финансовый след. А я слишком долго занимался цифрами, чтобы не знать, как их выслеживать. Алексей отстранился, взял лицо Ганса в свои ладони и заставил его посмотреть себе в глаза. — Мы не будем завтра каяться. И ты не будешь лгать. У нас есть одна ночь, Ганс. Одна ночь, чтобы достать его из той норы, в которой он прячется. Если он платил тебе со своего счета или через подставные фирмы, связанные с посольством — мы его похороним. Вместе. Ганс судорожно выдохнул, чувствуя, как к нему возвращается способность дышать. — Идем, — Алексей потянул его за собой к выходу, не выпуская его руки. — Здесь у стен есть уши. Мы едем ко мне. Они вышли из университета, когда сумерки уже окончательно поглотили город. Холодный ветер ударил в лицо, но Ганс его почти не чувствовал. Они быстро сели в машину Алексея. Дорога до его дома прошла в тяжелом молчании, прерываемом лишь резкими сигналами светофоров и шумом дождя по стеклу.