Без рук

Арсений бездумно пролистывает ленту шортсов. После работы искренне хочется отключиться, закрыть глаза, плавно перескакивая с одного видео на другое. Свою подборку он бы не показал никому и за дополнительную плату: слишком уж ему дорога репутация. Полив цветов и уход за фикусами, кошечки-собачки-выдры, мотивационные беговые видео — безусловно светлая сторона его ленты. Но вот туториалы со связыванием, подписки на эротическое белье, игры с воском и БДСМ-советы — м-м-м, определенно не то, что он хотел бы лайкнуть так, чтобы об этом стало известно всем друзьям и знакомым.        Арсений засматривается на перекатывающиеся мышцы пресса подтягивающегося мужчины, бездумно облизывает губы на новые виды узлов и крепкие красные веревки в другом видео, пока не доходит до асмр-шортса, мурчащего на ухо: «Отложи телефон».        Что-то внутри ёкает, и Арсений бездумно кладет гаджет себе на живот.        Видео продолжается даже с перевернутым экраном и зажмуренными глазами: «Вот умничка».        Из груди невольно вырывается мычание.        «А теперь закрой глаза и скажи мне, что ты пил сегодня воду».        Пальцы подрагивают, а внизу живота закручивается узел.        «Я знаю, что не пил. Поэтому возьми стакан и сделай три больших глотка».        Стыд цветет в груди пышным букетом, — ему сорок лет! — а рука послушно тянется к кружке на прикроватном столике, пальцы огибают гладкую ручку, и он подносит ее к губам, расплескивая немного воды себе на грудь. Глотки получаются быстрыми, громкими, жадными, наполненными энтузиазмом.        «Хороший котеночек!» — Арсений мычит на талантливо расставленные в видео паузы, на продуманный сценарий и размеренный тон.        «А теперь спать. Сколько времени ты уже провел, вот так листая, м-м-м?»        Арсений ставит кружку на стол — она гремит о поверхность, — в груди рождается смешок. Господи, именно так он и тренировал свой алгоритм, спасибо большое, аплодисменты в студию. Смешок не расплавляет сжатое пружиной возбуждение, — как он теперь пойдет спать, а? — но Арсений выключает телефон и откладывает его послушно в сторону.        Твою ж мать!        Вот вроде приличный человек, известный, талантливый, с замечательной карьерой, а ведется, как… как конь за морковкой. Арсений смотрит на серую в тусклом свете спальни керамическую кружку и откидывается головой на подушку.        В жопу! Тело дрожит от смеха, и на звук слетаются шуршащие бабочки-тапочки с их обладателем. Антон опирается на косяк двери; его футболка, потертая и выцветшая, съезжает на плечо:        — Это ты окончательно сошел с ума или только притворяешься? — улыбается Шаст.        Арсений фокусируется на нем, но взгляд моментально сползает на оголенные ключицы, и он бездумно мычит в ответ.        — Арс?.. — подходит Антон ближе и кладет руку ему на лодыжку. — Рассказывай.        Ему не очень легко быть собой, но с Антоном только собой быть и получается. Словно этот добрый взгляд пронизывает насквозь — и не солгать, не выкрутиться.        — Я смотрел видео. Ну, знаешь, такие, дразнящие, — обводит он рукой пространство, будто этого слова достаточно для того, чтобы описать происходящее на экране блядство, — и они обычно напоминают, что нужно попить воды…        Антон ухмыляется и подтаскивает Арсения за обе лодыжки к краю кровати. Ноги оказываются закинуты на чужие плечи, а Шаст нависает над ним, внезапно оказываясь прямо перед лицом.        — Да ну, просто воды попить?        «Значит, видел-таки!» — краснеет Арсений. Антон — единственный, у кого есть пароль к Арсовому телефону, но одалживает тот его крайне редко.        — Ну-у-у…        — Ох, да брось, — ухмыляется Антон и ведет носом по Арсовой ключице. — Я знаю, как ты плывешь, когда тебе кто-то приказывает или запрещает что-то.        Щеки начинает печь.        — О, Арс, настолько неловко? И что ты видел?        — М-м-мне сказали выпить воды и положить телефон.        Антон кусает его в плечо, дрожь предвкушения вибрирует резонансом по всему телу, и Арс выгибается навстречу.        — М-м-м, кто-то, кроме меня?        Он громко сглатывает, а внизу живота пульсирует возбуждение. Во рту становится сухо, глаза широко раскрываются, а в голове остается только многозначительное: «Неужели накажут?» Этого «накажут» хочется громко и жадно, аж до поджимающихся пальцев. Антон все еще нависает, и собственная открытость, затекающие на чужих плечах ноги — Арсений шаг за шагом становится словно бы маленьким.        — Я-я-я…        — И что ты? Выпил?        Арсений мелко кивает, а дыхание в груди спирает.        Антон молчит, буравит его взглядом, а пальцы с усилием смыкаются вокруг Арсовых лодыжек. Косточки ноют в ответ, и хочется заскулить, выпросить любой ответ, но его томят молчанием и легким прищуром, пока голос «свыше» не идет на милость, не приобретает бархатистые нотки и не вышибает воздух из груди простыми словами:        — Хороший мальчик.        Арсений улыбается, бедра мелко дрожат и притираются ближе к паху Шаста. Выпирающий сквозь шорты член удобно западает промеж ягодиц, и непонятно, кто первый из них срывается на стон. Арсений подается вперед и тут же с сожалением вспоминает: сегодня среда, рабочий день, завтра на съемки и рано вставать, а им уже не по двадцать, чтобы отделаться без последствий. Антон тянется одной рукой к его шее, заправляет прядь волос за ухо, а губы вспыльчиво выгрызают Шасту внимание мелкими укусами то в шею, то в подбородок.        — Бля-я-я, — мычит Арс и вытягивает шею, подставляясь, — нам завтра на работу.        Шаст мучительно-медленно потирается пахом, зализывает укус и посмеивается. Смех этот низкий, колкий, игривый, как раз такой, чтобы внутренности скрутило клубком змей в предвкушении сладкой опасности.        — Кто сказал, что ты сегодня кончишь, солнце? — из груди вырывается скулеж. — Разве тебе не сказали пить водичку и идти спать?        Арсений чувствует, как от бессилия трясутся пальцы, как он в момент становится маленьким и беспомощным. Ведь знали же оба, что не время для игр, что не сегодня, но все равно и разговор этот начали, и поддразнивания.        Хочется зло ударить кулаками подушку, взвыть, надуть губы и получить хотя бы кроху до боли необходимого внимания, но что-то в глубине души знает, что если Антон решил, то Арсений не кончит, его не коснутся, не тронут, как сильно бы того ни хотелось, как бы ни срывался голос. Арсения словно протаскивают через трубу: хочется злостно, неиронично жадно получить запретное, словно его бросили одного и забирать никак не собираются.        — За что, Шаст?.. — голос срывается как-то до боли обнаженно. — Мне еще в душ, как я вообще теперь усну, вставать-то в шесть?        Арсений срывается, вынуждает, выпрашивает, подается бедрами навстречу безвыходно, но Шаст фиксирует их, не позволяя тереться, и заливисто смеется в ответ. Звук его улыбки щекочет шею и отдается чем-то до жути обидным.        — Зато какой ты будешь завтра, м-м-м? — мычит тот на ухо. — Давай, золотко, иди в душ и умывайся.        Арсений шумно дышит. Антон все еще обнимает его, держит, и приходит медленное понимание, что его не бросают. Чужие правила режут ножом наживую, но нежный поцелуй в висок и теплые слова перестают раскрашивать мир в черно-белые тона. Тело становится живее, больше, словно он все еще Арсений, с налитым возбуждением членом.        Становится до страшного тоскливо, словно его резко оставили разбираться совсем одного со всем этим, словно он никому не нужен и не желанен. Арсений распознает в мыслях странное скатывание в ворох обиды и ненужности, хочется утвердиться, что от него не отказываются, что он Антону все еще нужен, и голос срывается на просьбу:        — Я-я-я… — глаза трусливо бегают. — Можешь положить руку мне на член? Просто… ненадолго, Шаст, пожалуйста?        Ответный хмык вибрирует волнением на коже, а чужие руки дразняще медленными вспархиваниями бабочки ползут вниз, вдоль ребер, по плоскому животу, пока не доходят до выпирающих паховых косточек и не останавливаются там же, не достигая паха.        — У нас не будет секса, Арс, — твердо говорит Шаст, и что-то внутри обрывается бессилием от дразнящих движений и скупого запрета, — я не пойду на поводу. Сейчас было бы хорошо, но утром ты бы зевал, ходил полусонной мухой и меня ненавидел.        Арсений не замечает, как начинает тихонько поскуливать в ответ. Он потихоньку принимает правила, но то, что Антон сегодня строг, не ласкает и не успокаивает в ответ на маленькую, единственную просьбу, заставляет внутренности стыть.        — Я хочу позаботиться о тебе, солнышко, — продолжает тот, — депривация сна не вписывается в мое понимание заботы.        Чужие пальцы кружат по косточкам, и Арсений мелко раскачивается, теряясь в ощущении страха. Антон, кажется, что-то улавливает, поворачивает одной рукой его за подбородок, заставляя смотреть в глаза и не убегать из контакта. Шаст делает глубокий вдох — и Арсений повторяет движение. В морщинке меж чужих бровей залегает тревога, и Антон мелко кивает, четко, слово за словом проговаривая:        — Если положу на тебя ладонь… — сердце замирает. — Я не стану тебя сжимать сегодня, это понятно?        Дыхание спирает, на губах появляется правильная улыбка, в голове появляется громкое «нужен», и Арсений мелко-мелко кивает.        — Хороший мальчик, — придавливают пальцы член ладонью.        Арсений мычит, полуопавший член снова оживает, а Арсений подается вперед, выпрашивая внимание. Шаст тычется ему губами в висок, прикосновения маленькие и осторожные, и что-то внутри хрупко цветет, пойманное и объятое теплыми касаниями. Сухого давления недостаточно, хочется славного беззаботного трения, движения бедрами и полного забытья. Он облизывает губы, пытается повернуть голову навстречу и поцеловать куда придется, пока тело мелко-мелко подрагивает. С виска скатывается капелька пота, и Антон слизывает ее широким мазком языка. Шаст останавливает губы на только что оставленной поблескивающей метке и шепчет:        — Дыши. И не дергайся. Никто не отбирает, это твое, пока не отпустишь.        — Можешь обнять меня?        Собственная маленькость ощущается всепоглощающей; очень сложно вспомнить другие свои части, о которых он знает — да, вот они, есть в нем: и самостоятельность, и способность взять все в свои руки, — но Арсений тонет в этой беспомощности и даже не замечает, как подрагивает нижняя губа, а изо рта выливается всхлип.        Антон перекладывает Арсовы ноги — которые все это время были на его плечах, — в сторону, почти что ложится на Арсения, прижимая того своим весом, и целует в висок и шею.        — Все хорошо, маленький. Я не даю тебе запрет, чтобы что-то отобрать, веришь?        Арсений обнимает Антона и кивает.        — Завтра будет лучше, котеночек, если чего-то ждешь, оно же приятнее, правда?        — Правда… — собственный голос кажется немного далеким и каким-то по-странному детским, но в коконе чужого объятия становится тепло, и Арсений начинает ощущать себя собой.        — Пойдешь в душ, м-м-м? Или еще немного полежим?        Арсений не знает, что ответить. Ему хорошо вот так, пока чужие поцелуи клюют в щеки и лоб, и на губах вольно-невольно рождается улыбка. Он шумно дышит, старается не вертеться, не ловить все и сразу, крошечные маленькие касания тут и там, и как только фокусируется на дыхании Антона, начиная невольно мимикрировать и копировать чужой ритм вдохов, как становится легче. Тереться хочется еще больше, уже без этого сдавливающего ощущения брошенности, просто выпрашивая свое мгновенное удовольствие.        — Все?        — Не-е-е-т… — бодается Арсений в плечо, скользит руками то тут, то там, будто вертящийся на коленках ребенок, который делает вид, что хочет вырваться, но на самом деле — получить внимание и поцелуи.        Пальцы задевают чужой член, Антон вздрагивает и перехватывает его руку.        — Не шали, — Арсений плавится изнутри. — А теперь в душ.        Он хихикает и встает наконец, а на щеках теплом цветет румянец, когда Антон шлепает его по ягодице вдогонку.        В душе он ощущает напряжение во всем теле. Руки чуть подрагивают, а икры перекатываются каменно-неловкими движениями. Его распирает. Рука подцепляет воротник футболки и стягивает ткань через голову. Потом вниз едут шорты вместе с трусами — Арсений делает, наконец, шаг в душевую кабину.        Кафель холодит ноги, а налившийся кровью член хочется сжать рукой. Арсений включает воду, пытается сосредоточиться на теплых каплях, бьющихся о спину. Он смотрит вниз, на себя, на розовую головку, и не может решиться — протянуть ли руку вниз или нет.        Ему очень хочется кончить — возбуждение стреляет волнами в живот, — податься бедрами в кулак, жадно провести по головке два или три раза.        Он ведь близок, по-настоящему близок, и это не займет много времени…        Голову затмевает туман желания, Арсений сжимает себя — и на секунду становится легче. Вот только почти сразу в голове представляется ласковый голос Антона и нежный упрек, справедливые правила и отдающееся искрами «хороший мальчик».        Арсений разочарованно стонет: чем больше он касается себя, тем сильнее пропадает возбуждение от недовольства собственным обманом. Антон сказал ему «завтра», нежно обнимал и прижимал к себе, и рука одергивается от члена, как ошпаренная. Арсений злостно втирает в голову шампунь, чертыхаясь.        — Мудачество! — шипит он. — Самое что ни на есть сумасшедшее предательство!        Он не уверен, на кого зол больше — на свое тело, скатывающееся в послушание чересчур легко, или на Антона, который запретил ему сегодня секс.        Арсений моется быстро и нервно, совершенно не понимая, как в таком состоянии закрывать глаза и ложиться спать. Даже полотенцем водит по коже резко, потирая со злостью, слишком сильно, и оставляя красные пятна.        Комната все та же: только Антон меняет свое положение, ложится под одеяло и выключает основной свет, оставаясь с лишь тусклой прикроватной лампочкой.        — Скотина, — шипит Арсений, — даже подрочить не могу.        Антон расплывается в довольной улыбке, похлопывает по одеялу и жестом приглашает присоединиться. Арсений пытается оказаться под Антоновым боком, погрести себя под ним, обиженно подсунуть холодные пятки под чужие икры с намерением жаловаться и ныть.        Шершавые ладони подтаскивают Арсения ближе, а поцелуй в лоб выходит трепетно-нежным:        — Я очень горжусь тобой, солнышко, — мурчит ему в ухо Антон. — Такой хороший, послушный мальчик, правда?        Возбуждение продолжает пульсировать в животе, весь вечер накапливаемое планомерным поддразниванием, и Арсений, стараясь не двигать бедрами и не задевать членом чужой, только трется щеками о плечо.        Пахнет Антон домом, густым, почему-то немного молочным ароматом чего-то родного, смешанного со слабой ноткой пота. Арсений захлебывается, нос подрагивает, а кончик языка невольно вытаскивается наружу.        — Ты же знаешь, что я этого от тебя и хотел, котенок? — мычит Антон, и Арсений поскуливает. — Чтобы ты сегодня не трогал себя.        Он от безысходности сводит бедра, терпя и не подаваясь вперед. Шаст целует его во влажный после душа висок и шепчет:        — Хочется?        — Очень, — признается он прямо, и тон отдается той же тяжестью, которой возбуждение виснет внизу живота. — Ты еще пахнешь же просто невозможно.        Антон хмыкает довольно, гладит ладонью по спине, пока не переходит на шею и не начинает перебирать пальцами короткие волоски на загривке. Он разрешает Арсению застыть носом в подмышке, глубоко дышать в кожу и хрипло пыхтеть от желания невозможного.        — Киса какая, — тепло отзывается тот. — Так уж и быть, можешь попробовать меня на вкус. Но лизнешь только один раз, понятно?        Антон поднимает руку, предоставляя доступ к излюбленному Арсением месту, и тот сразу же начинает вести носом, примеряясь. Он не может определиться, где то самое место, которое хочется собрать языком. Глубоко в подмышечной впадине, проходясь по волоскам? Или сбоку, на стыке груди и подмышки, где меньше дезодоранта и кожа чище, но запаха и соли меньше?        Пальцы, которые так и держатся за Антоновы плечи, подрагивают, бедра пульсируют, словно напряжение не может уместиться в одной точке и плавно перетекает лавой из одних мышц в другие.        — Ну? — усмехается Антон. — Или не хочется?        — Хочется! — скулит Арсений. — Тут. Я уже тут.        Язык влажно проходится по коже, заходит в складки, задевает волоски. Арсений не сглатывает, не отрывает касания от Антона и превращает свое единственное вознаграждение-лизь в максимально долгое скольжение. Слюна стекает на Антона, а соленый, чуть горьковатый вкус вынуждает тихонечко стонать.        — Достаточно, — останавливает его Антон, мягко сжимая шею. — Теперь глотай.        Арсений жмурится и послушно сглатывает, запах застывает на языке обладанием, и он чувствует, как невольно перекатываются под кожей мышцы.        — Я, — шепчет он, — я кончу, Шаст. Без… без касаний.        Чужая ладонь замирает на загривке в удивлении, большой палец выводит круги на его коже. Еще ни разу не было такого, чтобы кто-то из них кончил вот так, от одних слов или обмена властью, и Арсений мелко дрожит, подспудно ожидая, что Антон отберет у него это. Его тело сковано, и Арс не опускается в это ощущение оргазма, не дает себе расслабиться и соскользнуть в удовольствие. Только кончики ушей подрагивают в ожидании долгожданного разрешения и страхе, что разрешения не дадут.        — Хорошо.        Внутри будто распускается пружина; Арсений чувствует, как мышцы — уже с дозволением, — подрагивают то тут, то там. Бедра, икры, пальцы, живот — все отдается пульсацией. Антон держит его в объятиях, плавно массируя напряженный узел, и Арсений ощущает, как из головы выбивает все мысли, словно ударом. Белье мокнет, а дыхание становится глубоким и резким.        Антон берет Арсения за бедро и тянет на себя, ближе, желая проверить, действительно ли расплылась по коже сперма, будто не готовый поверить, что сейчас произошло.        — Блядство, — восхищенно шепчет тот. — Просто… нереальный.        Шаст кладет пальцы на влажное пятно, потом тянет к губам, пробуя, проверяя.        — Ты знал, что ты так можешь?        Арсений липнет к Антону кожей, внутри все по-особому хрупко и даже как-то не по-настоящему. Он только что понял, насколько его может Антоном переебать, переехать, как катком, и он не уверен, что не боится отдавать кому-то столько власти.        Голос кажется невероятно слабым и тихим:        — Не знал.        Нежный поцелуй в висок словно подхватывает его, Арсений обретает опору под ногами, и почему-то до странного хочется ощутить себя чьим-то, ближе и крепче.        — Можно я пососу твой палец? Пожалуйста?        Антон прикладывает все еще слабо пахнущий им, Арсением, палец, и хрупкое тело ощущает себя в безопасности. Он посасывает кончик, громко сглатывает и концентрируется только на тепле чужой конечности.        — Давай оботру нас, — тянет Антон палец обратно, — и спать?        Арсения трясет мелко, он хватается за чужое запястье и вскрикивает:        — Нет, нет, не забирай, пожалуйста!        Антон замирает, возвращает палец на Арсов подбородок и другой рукой крепче прижимает к себе.        — Тч-ч-ч, — убаюкивает Арсения тот, — это твой палец, я сейчас верну его тебе, но мне надо, чтобы ты мне сказал, как ты сейчас.        Страх потихоньку укладывается, и Арсений не перестает держать Антоново запястье. Усилием приходится возвращать тело в момент, в здесь и сейчас, и пытаться понять, что происходит. Этот простой жест — вынуть пальцы — будто отдался острой вспышкой опасности в моменте. Антон поставил много рамок сегодня, но почему-то оргазм, особенно такой, уязвимый, робкий, неяркий и захватывающий, как безопасный спуск с горки на ледянке; оргазм в его понимании, в противовес практически всем человеческим возможностям, на одной только силе мозга без дополнительных физических стимулов — будто все это — дар, или жертва, или что-то настолько настоящее и бьющее по нервам, что слишком быстрое лишение пальцев воспринялось наказанием, мыслью, что его, Арсения, недостаточно.        — Много запретов, — говорит он. — Не могу так.        Антон приближает палец обратно к губам, и Арсений обхватывает их, бездумно посасывая.        — Все хорошо, маленький. Дыши, хорошо?        Арсений послушно делает глубокий вдох.        — Я не хотел тебя оставлять, — сопровождает тот слова поцелуем в лоб, — и я не уйду. Ты все сделал правильно, слышишь?        Дышать постепенно становится легче, словно постепенно получается сосредоточиться на смысле, и страх с обидой отпускают. Арсений позволяет пальцу выскользнуть и говорит:        — Я подумал, что меня недостаточно. И я испугался, что даю тебе все, даже то, — шепчет он, — что я не думал, что умею.        Пальцы на шее пригвождают, помогают сосредоточиться, и тело вдох за вдохом отпускает.        — Арс, ты же у меня охренительный, — шепчет Шаст. — Невозможный, бля, любимый.        Арсений поднимает подбородок и не отводит наконец взгляда. Нос зарывается в чужую шею, а глаза закрываются. Ласковое поглаживание отгоняет темные мысли.        — И я никуда не уйду, слышишь?..