Таблетка от грусти

— Сугуру… — Не болтай сегодня слишком много, ладно? Я устал. Мягкий жёлтый свет целует руки Гето, выхватывает их из тьмы прохладной комнаты, обнимает за запястья и неохотно ложится на тёмную ткань юкаты, которая прячет их, когда Сугуру слегка наклоняется вперёд. Синяки под усталыми глазами в таком освещении почти не видны, на тонких губах культиста привычная мягкая всепринимающая улыбка. Но Сатору всем своим естеством чувствует беспокойство его энергии, видит каждым из Шести глаз старательно припрятанную бесконечном ворохом одеяний изнурённость. Годжо хочет коснуться её — обнажённой и как струна натянутой — как можно быстрее. Ловкие пальцы быстро скользят под слегка раскрывшийся вырез на груди. — Так понимаю, не щадил себя — помогал страждущим, спасал убогих и сыпал благословениями направо-налево? Издёвка — вместо сочувствия. Столько лет прошло, а Годжо всё ещё не знает, как было бы правильно взаимодействовать с ним при встрече. Сугуру смеётся. Сугуру, в отличие от него, уже давно принял правила их новой игры — его эти нелепые попытки задеть совсем не смущают. Впрочем, сам он тоже не спешит становиться примером великой мудрости. Годжо чувствует пальцами вибрацию его голоса, когда касается голой кожи, и только когда тот почти стихает, внезапно распознаёт насмешку, незаметным ядом растекающуюся в мягких интонациях: — Кажется, я делаю для них больше, чем все в колледже вместе взятые, — вкрадчиво отвечает Гето. Он накрывает ладонь Сатору своей, заставляя прижать её чуть сильнее. — При этом, без риска для собственной жизни. Без риска для чьей-либо жизни. — «Их» жизни тут просто не в счёт? — Никогда не сомневался в твоих интеллектуальных способностях. Поцелуй Гето отдаёт табаком, недавно прошедшим дождём и тягучей тоской — она в каждом плавном движении губ, в лёгком касании бедра о бедро и ещё сильнее сжатых пальцах. В этот раз они не виделись… месяца три? Сатору не помнит. Сатору весь этот семестр носится как в зад ужаленный, успевая разбираться с бесконечным ворохом документов, чередой занятий, командировок и попытками отбить у Верхушки очередного оступившегося идиота-шамана, которому тут же, не думая, вляпали смертный приговор. Сатору спит по три часа в день, умудряясь сохранять на губах задорную улыбку и продолжая играть роль ну-того-пришибленного сенсэя, при этом разнося проклятия (не менее десятка в неделю) и не забывая проводить самостоятельные в классе. Не удивительно, что он забыл обо всём остальном. Включая шоппинг в любимых бутиках, ленивый кофе по утрам субботы, свидания и, кажется, в принципе собственную потенцию, а также потребность в тепле.

Включая Гето.

За это могло бы стать стыдно, но Сатору всё же несколько раз проверял их чат, когда выдавалась свободная минута.

Сугуру не писал.

Даже сегодня всё произошло как-то спонтанно. Они и не планировали пересекаться — всё решила случайная встреча у витрины в комбини. Сатору только потом понял, что он случайно забрёл в тот же район, где у Гето было одно из его убежищ. Пластиковые корзины в руках, молчание это идиотское, взаимные обвинения в сталкинге, а после — в затянувшейся паузе. Сугуру прекратил спор первым — закатил глаза, бросил в корзину четыре штуки онигири с лососем и острым соусом, почти было ушёл, но Сатору вцепился за край его кесы — так, что ткань опасно затрещала.

«Не уходи»

Даже съязвить не смог. Просто выпалил, что на языке вертелось. Гето выдернул из его пальцев кесу, окатил холодным взглядом с головы до ног, а после согласился. И теперь в его холодильнике два пластиковых пакета с онигири, газировкой, сладостями и бутылкой умэсю. Сам он — нависает над Сильнейшим, нагло пропихнув колено между длинных ног, затянутых в форменные брюки. Сильнейший — под ним на кровати, ухмыляется в поцелуй, поглаживая тёплую кожу на его груди, а после принимаясь стаскивать весь этот ворох одежды, мешающий касаться откровеннее. У Сатору движения уверенные, жадные, почти рваные — торопясь, тянет за ткань, почти рвёт завязки, раздражённо дёргает, сминает, и, плюнув, пытается стянуть всё это через голову посмеивающегося Сугуру. Шипит, когда одна из рук Гето путается в длинном рукаве юкаты, ворчит на «эти твои тряпки бесконечные», а после наконец бросает одежду за пределы кровати, тут же припадая пальцами к горячей коже. Целуется Сатору так же — словно бы боясь, что отберут. Сминает чужие губы, тянется вперёд, напирая, дышит до смешного громко и совсем не стесняется оставить пару болезненных укусов. — Хватит… — Сугуру посмеивается, пытаясь слабо оттолкнуть его, когда губы Сатору находят бьющуюся жилку на бледной шее и прижимаются с жадностью, грозясь оставить след. А Годжо не то, чтобы хочет оставить очередной синяк на пол шеи — такой, что даже обратная техника не с первой секунды возьмет. Годжо хочет врасти в него, оставить часть себя в этой белой коже, дышать одним движением и переплестись параллелями вен. Хочет украсть его целиком, спрятать ото всех и запереть у себя в доме, не дав ни шанса вырваться. И это желание вдруг выражается в сильном укусе — таком, что можно рассмотреть точные следы. — Уберешь потом, — без тени раскаяния говорит он, когда Гето шипит от боли и оттягивает его за белые волосы. Сатору смотрит на него несколько секунд — скользит взглядом от линий ключиц до груди, цепляется за широкое перекрестие давно зарубцевавшегося шрама, полученного… тогда. В тот день, когда случилась эта чёртова трагедия. — Вообще не понимаю, с чего ты взял, что будешь сверху. Опять, — негромко говорит Годжо, тянется длинными пальцами к шраму, ведёт по краям. Касается их изуродованного прошлого, с нечитаемым выражением всматриваясь в отметины. Техника Сёко тогда не была совершенной. Она смогла залечить раны, но не смогла убрать следы, которые теперь услужливо напоминали им обоим о собственной уязвимости. — Как минимум с того, что в таком случае мы оба останемся в целости, — Сугуру вздыхает, и Годжо прикрывает глаза, чувствуя как грудная клетка под его пальцами слегка расширяется.

По крайней мере, они оба остались живы.

Это всё, что важно.

— Обещаю, что буду хорошим мальчиком, — он ведет ладонью выше, задевая ключицы и линию челюсти. Прижимает ладонь к теплой щеке. — Сегодня. Что-то внутри млеет, когда Сугуру, подумав, слегка склоняет голову, прижимаясь сильнее.

***

Здесь главное не спешить сразу. Сатору громко выдыхает, медленно толкаясь бёдрами вперёд. Его подёргивает от возбуждения, пока он наблюдает, как тело Сугуру неохотно принимает его — он вошёл чуть меньше, чем на половину, а Гето уже ногтями пытается содрать кожу на его бёдрах. Это будоражит. В плане, осознание того, что у него никого не было эти три месяца. Или… По крайней мере, об этом приятно фантазировать. Сатору льет ещё масла, кожа скользит по коже — горячее на горячем. Сорванное дыхание разрезает воздух, волосы Сугуру путаются на подушке, когда он задирает голову и всем телом тянется выше, прогибаясь в пояснице. — Не убегай, — Годжо кладёт ладони на его бёдра, заставляя оставаться на месте. Слышит недовольный выдох — маленький протест, а после в прохладу комнаты вырывается его первый протяжный стон, и Сатору закрывает глаза. Чтобы не видеть излома чёрных тонких бровей и закушенной губы, покрасневших щёк и напряжённых мышц рук. Блядь, он тут как подросток сейчас обкончается, если взглянет, честно. Тесно и горячо — Сугуру слишком сильно сжимается, оставляя всё меньше шансов на то, чтобы сохранить лицо. А после Годжо одним движением скользит до конца и замирает, упираясь руками в смятые простыни и пытаясь просто не сорваться. С губ Гето так и не срывается очередной стон — он тоже замирает, выгнувшись навстречу и распахнув тёмные глаза.

Затишье перед бурей.

С ним всегда так.

Сатору тянется к нему за поцелуем. Сугуру — что-то типа стихийного бедствия, которое не предугадать. Всё начинается со спокойствия — с этой мягкости голоса и почти ленивой походки, нежных понимающих улыбок и обманчивого ощущения, что ему можно довериться. Он располагает к этому, не прикладывая каких-то особенных стараний и не пытаясь залезть в душу — он просто есть где-то рядом и доверять ему кажется естественным. Сатору открывает глаза и прикусывает его губу, сталкиваясь взглядами. И при этом… Никто никогда не знает, когда Гето решит спустить всё под откос. Когда в холодном золоте радужки проблеснет жажда крови, которой он не побрезгует запачкать руки. В очередной раз. — Думаешь там о чём-то? — вкрадчиво так шепчет, не пряча насмешки в темных глазах. Сатору не знает, что ответить. Сатору смотрит на него, ощущая какую-то странную сжимающую в груди боль, которая разрасталась всё сильнее с каждой минутой. — Ага. Тебе идёт, когда в тебе мой член. Давай делать так чаще. Всегда можно сказать какую-нибудь глупость, чтобы забить эту боль на края подсознания. Сугуру посмеивается, сцепляя запястья за шеей Сатору. Сугуру — что-то типа стихийного бедствия. И когда он откидывает голову на подушки, самодовольно глядя из-под чёрных ресниц и сжимаясь внутри, Сатору понимает, что они в очередной раз близки к грёбанному цунами.

***

А после… не остается ничего. Обломки пустых надежд. Горькое послевкусие очередной утраты. Годжо натягивает черную футболку, влезает в фирменный пиджак, поправляет волосы. Приводит себя в порядок в одиночестве, равнодушно оглядывая небольшую спальню. Шум воды из душа перебивает глупые мысли, было начавшие терзать мозг — Сугуру всегда предпочитал задерживаться там после их встреч, чтобы дать время спокойно собраться и уйти, больше не пересекаясь. Обсуждать и вправду было нечего — все предложения вернуться встречали отказ, нотации морализаторские Гето просто не слушал, да и в целом повисала эта странная атмосфера неловкости, так что Сатору предпочитал послушно уйти, и это глупое желание просто поговорить еще раз настигало его уже в вагоне метро. Годжо вслушивается в приглушенный стрекот струй, разбивающихся о плитку. Вслушивается в такие же приглушенные собственные мысли, пытаясь наскоро привести их в порядок и стянуть логическими связями. Выбирает остаться. Отсчитывает минуты. Садится на край кровати, сдвигая смятые простыни. И медленно выдыхает, опуская плечи, когда дверь, наконец, открывается.