Бамбуковые стебли, чёрно-белые лотосы

      Далан смотрит на старшего И и молчит. Старший И не улыбается, когда терпеливо держит поднос с закусками их нынешних владельцев, этой банды работорговцев. Старший И только поглядывает на толпу детей, новых и юных, новой партии. Далан только изучает старшего И в ответ. Старший И прост и тем очарователен, в нём до сих пор есть остатки подростковой нескладности, глаза его, сиявшие зеленью, отличались ветреностью. Он красив даже так, возможно, не как небожитель, или не как демон-искуситель. Старший И остаётся прелестен в своей бедности и плохости. Старший И словно не здесь, словно его и не существует тут вовсе. На нем шёлковые одежды тяжёлых, грязных синих оттенков без выразительных узоров. Волосы непростительно распущены, запястья невероятно белы и тонки.       Ублюдский работорговец, кажется, старикашка Гань, лишь берёт с подноса у старшего И закуски. Гадко жуёт, гадко ухмыляется, гадко сидит на своём креслице с подушкой. В старике Гань всё гадко, от бородки до оскала, он противен и страшен. А ещё в свободной левой руке у него хлыст, выглядел он страшнее старика, с пятнами сухой кровищи и явно попользоваными шипами. Старик Гань в простых одеждах торговца явно контрастирует со старшим И.       Далан получает от этого старика Гань номер и велит забыть, что Цзю когда-то был Даланом. Далан быстро это запоминает, ведь кровавый хлыст с шипами выглядел пугающе в его пятилетних глазах. Цзю вообще много чего быстро запоминает, но забывает, правда, плохо. Только «Далан» забыл, ведь страх пересилил. Остальное он забыть не в силах.       Например, Цзю не забывает, что он был Шэнем. И он отчетливо вбивает себе в голову, что Шэнь Цзю — есть он. Шэнь Далан лишь маленький, быстро забытый сон. Шэнь Цзю есть здесь и сейчас. А ещё Цзю не забывает Ци-гэ. Ци-гэ добрый придурок, большой и иногда сильный. Ци-гэ можно доверять, ведь Ци-гэ давно проявил себя. И обязательно, обязательно-обязательно он не забывает о старшем И.       Старший И хорош, как кажется Цзю. Он тоже добрый придурок, а ещё болезненный полумерок, короткий и худой, по нему не скажешь, что ему уже есть двенадцать. Старший И рассказывает, как был молодым господином и как много-много читал. Старший И рассказывает о демонах и зверях, о травах и цветах, а ещё о совершенствовании.       Старший И показывает улицы с самыми милостивыми людьми, делится своими доходами. Старший И принимает на себя удары страшного шипастого хлыста и выслушивает гнев старикана Гань. Старший И пытается бежать и бороться, и сам, и за всех. Старший И учит их работорговцевого гнева избегать.       Старший И учит их азам совершенствования в тайне от ублюдка Гань. Старший И затягивает их с Ци-гэ в тёплые объятия холодными зимами и делится своей последней тонкой шёлковой тряпкой. Каждая подсоленая вода, варёная из лесных зверей и самая сухая его заготовка были вкуснейшими. И руки у старшего И казались большими и тёплыми, хотя, кажется, были по размеру с ладонь Ци-гэ. Старший И любил трепать им волосы и их же собирать. Он все ещё был идиотом. Но этот идиот дарил им с Ци-гэ столько уюта в рабской жизни, что впору называть его не старшим И, а каким-нибудь ифу. И он, правда, оговаривается и правда его таковым называет.       — Ифу такой тупоголовый. И это я тут самый мелкий? Сомневаюсь!       — Ах.. Сяо Цзю уже давно не мелкий, ему целых десять. Скоро перерастёт этого ифу, и мелким не будет.       Старший И гуй как плохо скрывал своё замешательство, смущение, и красное лицо со слезящимися глазами. Он пытался скрыться, хлопая Цзю и не менее шокированного Ци-гэ по макушкам. Цзю тогда не остановился, не заметив за старшим И сопротивления, и продолжил обращаться к нему как к ифу. Ци-гэ быстро подхватил. Стать ифу в семнадцать для старшего И, казалось, не было шоком. Или было? Не понятно, старший И всегда хорошо прятал своим истинные чувства.