Зеркальный лабиринт

      Хватит ненависти, друзья, пора переходить к насилию.

      Когда я съезжалась с Машей, мы еще толком знакомы не были. Нашли друг друга еще в августе перед началом первого учебного года в общем чате нашей группы, который она же и создала. Она была крутой старостой, пока не выгорела.       Я тогда была несколько иным человеком — всегда представляла из себя серую апатичную жижу, а вот в тот период духом воспрянула и даже какие-то планы на будущее строить начала. Мечтать о каких-то стереотипных невозможных вещах. Зря, конечно. Один хрен, все мои наивные желания и представления о жизни вне маминой квартиры в мизерном городишке разбились о суровую реальность.       Больше всего я хотела собственного пространства. Представляла, как я прихожу домой из университета и провожу время в одиночестве и спокойствии. Никто мне при этом не мешает, никто неожиданно не врывается в мою комнату, и мне не нужно приклеиваться ухом к двери, чтобы понять, есть сейчас кто-то на кухне или воды я потом попью.       На деле я просто сменила маму на Машу. Хотя разница есть — Машу можно нахуй послать, когда совсем надоедает, и она вроде даже не обижается, хотя я не спрашивала. Еще она, насколько может, уважает мое личное пространство, не трогает вещи, если я запретила, и не лезет в святую святых. В голову ко мне лезет, а в святую святых — нет.       Дома у меня над кроватью был балдахин, сооруженный из трех дешевых синтетических пледов и бельевых прищепок. Здесь я его модернизировала. Забрала у родственников старый учебный стол с высокой стенкой — все равно пылился и занимал место, а балкон не резиновый — придвинула к своей кровати стеллаж, а между ними с божьей помощью закрепила огромную шторину, уволоченную из дома.       Маша зовет это место «берлогой», но не жалуется, ибо в ее распоряжении абсолютно все, кроме этого несчастного уголка и пары моих полок в шкафу. Она своими плакатами, рисунками и наклейками оккупировала даже внешние стенки моей мини-комнаты. Меня тоже все устраивает. Если бы мне выделили один квадратный метр, закрытый от чужих глаз, меня бы тоже все устраивало, а тут даже больше двух. В длину по крайней мере.       Мне нравится ощущение комфорта. Даже безопасности какой-то. Уверенности. Поэтому когда здесь кто-то, кроме Маши и почему-то Глеба, у меня зубы друг о друга стираются. Слух тут же напрягается, уши едва ли не шевелятся, улавливая каждый звук, ожидая успокаивающих прощаний в коридоре и приятной тишины.       Хотя с Евсеевой я всегда себя так чувствую. Напряженно. Будто мне тринадцать, мама неспешно листает мой дневник, а я молюсь, чтобы она не заметила потертое место от двойки или пропущенные следы красной пасты. Она была внимательной, когда искала причину для скандала.       Хорошо, что вчера Евсеева довольно рано ушла. Плохо, что не сказала, кто такая Вера Туманова. Я не подслушивала — говорить тише надо, не я же виновата, что у нас стены картонные, а моя кровать так удачно разместилась рядом. У нее еще голос был такой, будто она второе пришествие собственными глазами увидела, конечно, мне стало интересно.       Профиль закрытый, аватарка идиотская — фото, сделанное на берегу Оби на фоне Бугринского моста, попробуй разгляди там что-то. У Маши не буду спрашивать, лучше у Кира потом поинтересуюсь. Мне иногда кажется, что он знает весь Новосибирск и еще пару калек по области. На кой черт мне вообще сдалась эта Вера?       Убираю телефон под подушку и отворачиваюсь к стене, слушая шум с кухни. Шумит вода и гремит посуда. Не просто посуда, а Машины любимые пузатые кружки — у них стенки толстые и материал такой, что они звук более глухой издают. У меня на столе рядом с лампой стоит одна со вчерашним чаем, надо будет тоже помыть. Или я уже помыла?       Под монотонный и относительно равномерный звук, глаза у меня начинают слипаться, а мысли путаться больше, чем обычно. Но вода вдруг выключается, дверца шкафчика хлопает, а по коридору начинают шаркать тапочки.              — Эль, у нас с тобой три с половиной часа на сборы, — говорит Маша и шуршит чем-то на своем столе. Наверное, косметикой. Мы же собрались строить из себя американцев, у нас Хэллоуин, надо намалевать какую-то хрень на своих мордах, чтобы страшный демон Самайн нас не съел. И почему эта женщина просто не даст мне сгнить в кровати?       Поднимая свое бренное тело тонкими ручонками, я ощущаю себя титаном, держащим плечами небо. С горем пополам выползаю из своего убежища.       Маша смотрит на меня и улыбается. Я замечаю в ее руках кисточки, а на столе кучу всякой косметической приблуды, и понимаю, что сейчас меня будут пытать. ***       Бар украшен так скучно и дешево, что мне срочно нужно выпить, чтобы не выколоть себе глаза. Вокруг противный фиолетовый свет, как в нарколаборатории, дым от кальяна добавляет хоть какой-то атмосферы. По углам развешана паутина, а несчастные бумажные пауки свисают с потолка, словно в качестве призыва к суициду. Тыквы на каждом столе, на барной стойке, даже подушки на диванчиках в виде тыкв. Стандартная зловещая музыка. Не слишком громкая, задыхаться от басов не буду.       Люди в костюмах, не особо оригинальных, хотя я последний человек, которому стоит об этом судить. У меня у самой по две полоски на каждом глазу, румяна на носу и уголки губ вытянуты, но придумала это не я, разумеется. Маша мало отличается от меня, хотя сама так не считает. У нее полноценный образ мима с макияжем, полосатой кофтой, беретом и красными перчатками, а у меня только клоунская шапка-конус, которая вообще-то ободок, в сочетании с обычной рубашкой и обычными брюками. Но мне по крайней мере в этом виде комфортно.       Глеб в огромном балахоне с капюшоном провожает нас с Машей к столику — Кир скорее всего как всегда опоздает на полчаса, а Евсееву, я надеюсь, по дороге сбила машина или что-то в том роде.       — А главная язычница где? — спрашиваю, продвигаясь поближе к стене. Маша усаживается рядом.       — Варя, — поясняет она, дабы ее суженый-ряженый не утруждался и лишний раз не шевелил извилинами в мозгу. Или поправляет меня таким пояснительным тоном.       — Варя? Почему главная язычница? — он криво улыбается, а я смотрю на него, как на идиота. Хотя я, наверное, на всех так смотрю. Он дергает плечом, будто сбрасывает с себя мое осуждение, и отвечает на вопрос: — Она скоро будет, не переживай.       Он точно идиот. Мне хочется ударить себя ладонью в лицо, но я лишь фыркаю с особым омерзением.       — Мне вот вообще похуй.       — Хорошо, — Глеб подозрительно недоверчиво качает головой, а вместе с тем качается его черный капюшон. — Вы что будете? Там вон барная карта, закуски всякие. Я угощаю.       Не такой уж идиот. Меня даже совесть немножко колет за то, что я его мысленно по лбу треснула пару раз.       Маша тянется к сложенной пополам картонке, открывает, и я приваливаюсь к ней плечом, тоже заглядывая в барную карту. Свет отвратительный, да и я не слишком разбираюсь в замороченных коктейлях, поэтому мой энтузиазм быстро угасает, и я откидываюсь на спинку с единственным словом:       — Водку.       — Ты не ела ничего, — причитает Маша, но Глеб мне кивает, а значит, нет смысла вести дискуссию. Подруга недовольно хмурит светлые брови, но почти сразу вздыхает и переключается: — Я буду «Маргариту». И фруктовую нарезку возьми, пожалуйста.       Наш личный официант поднимается с мягкого диванчика и уходит к барной стойке. Движения у него такие механические, слишком правильные, но с ноткой манерности. Сплошная фальшь. Внимательно слежу за удаляющейся фигурой и развивающимся плащом.       А потом в моем поле зрения появляется Евсеева, точнее первым делом появляются ее двухкилометровые ноги в рваных колготках. Я веду взгляд от голенища ее ботинок все выше, и выгибаю бровь, когда дохожу до края юбки. Ужасно короткой юбки.       — Пялишься, — бормочет Маша, с неестественным интересом разглядывая барную карту. Обнаруживаю себя полулежащей на собственной руке. Выпрямляюсь.              Глеб возвращается с большой тарелкой и двумя бокалами, ставит фруктовую нарезку в середину стола, а один из коктейлей напротив Маши. Пропускает Евсееву, и передо мной возникает ее раздражающе счастливая физиономия, а в дополнение длинная квадратная бутылка и три стопки, одну из которых ее палец с красным ногтем двигает ко мне. Какая честь.       Теперь, когда ничего не отвлекает моего внимания, я вижу ее свитер в крупную полоску, тоже с дырками и торчащими нитками, не знаю точно, какого цвета, но какого-то по-осеннему грязного. А на голове у нее шляпа. Наподобие ковбойской. Держится на честном слове.       Евсеева открывает бутылку, разливает священную жидкость в две стопки. Расположив пальцы на стеклянных стенках, я задаю вполне логичный — по моей логике — вопрос:       — И кого ты хочешь напугать костюмом шлюхи?       — Девственниц, вроде тебя, — отвечает она и сразу опрокидывает в себя стопку, тут же закусывая виноградиной. Следую ее примеру.       Где-то ближе к краю стола между собой негромко переговариваются Маша и Глеб, точнее это, наверное, я вместо их разговора слышу невнятное жужжание.       — Мне не страшно, — отвечаю, кивая в сторону бутылки.       — Это пока. Вечер только начался.       Евсеева подливает и мне, и себе, пока я наслаждаюсь ощущением, что она мне прислуживает. Ее мерзкая невозмутимая улыбочка ломает эту картину, впивается занозой мне под ноготь, а полные злой насмешки глаза сверкают в фиолетовом свете, поэтому за руками наблюдать мне нравится больше. Они эмоций не выражают. Просто делают. Делают то, что нужно мне.       — Планируешь под конец выглядеть так, чтобы я напугалась?       — Это выше моих сил. Красивая слишком.       — Вкусы отстойные у тебя.       — Ты даже не представляешь насколько, — не знаю, это ее голос звучит так горько или китайские пресные апельсины с толстой шкуркой не могут перебить вкус водки. — Я постараюсь напугать тебя иначе.       Издаю презрительный звук и пожимаю плечами. Пусть делает, что хочет, я в трезвом-то виде больше бездушный камень, чем человек, а уж под действием алкоголя…       Появление Кира ознаменовывается приземлением на стол бутылки коньяка. Поворачиваю голову и первым делом замечаю загадочное исчезновение Маши — не верю, что ушла в туалет без меня, скорее встретила знакомых и побежала обниматься. Потом уже вижу своего вполне привычного школьного друга с красными рожками на русой голове. Остальное удивляет мало. Увидеть его в гавайской рубашке осенью — далеко не редкость. Он вальяжно падает на освободившееся место рядом со мной, пожимает руку Глебу, перекинувшись через столешницу.       — Чего вы тут, тухнете без меня? — откидывается обратно на спинку диванчика.       — Обсуждаем недотрах Соколовской, — выдает Евсеева, тут же поджимая губы, а я на шаг приближаюсь к тому, чтобы запустить в нее рюмкой. Или даже на два.       — Так спаси ее от этого страшного недуга, Варя, за тебя что-ли все делать? — говорит этот придурок, и теперь мне хочется прибить их обоих.       — Ты идиот? — спрашиваем мы с Евсеевой одновременно. Я пинаю ее под столом, потому что нечего говорить одновременно со мной, а она еще и в ответ меня пинает, сволочь. Конечно, я не могу просто взять и оставить последний пинок за ней.       — Так, тихо! — останавливает приближающуюся драку Кир и разливает по трем стопкам коньяк.       Думаю, его попытка не увенчалась бы успехом, но Евсеева умеет удивлять. Ее лицо на долю секунды становится похожим на шедевр Ван Гога, а потом она молниеносно ныряет под стол. Шляпа цепляется за край и падает с кудрявой головы.       — Ну, я же не имел в виду прямо здесь, — вылетает изо рта Кира.       — Иди нахуй, — говорю я и вместе со мной голос по ту сторону деревянной столешницы. Глеб тихонько хихикает над всей ситуацией и, видимо, думает, что я не замечу.       — Она за столик села, можешь вылезать, — обращается он едва ли не себе под ноги. — Правда считаешь, что она не узнала меня?       Евсеева крайне элегантно — ужасно неуклюже — выбирается из-под стола, сканирует взглядом зал, очевидно, убеждаясь в отсутствии загадочной «ее», возвращает на прежнее место шляпу. Проглатывает очередную порцию коньяка. Мы с Киром вопросительно смотрим на нее — мне, разумеется, все равно, я скорее для численного преимущества. Глеба вообще ничего не смущает. Даже то, что она ничего не ответила на его вопрос.       Возвращается Маша. Кир мгновенно переключается, нагло закидывает ноги на оставшуюся часть диванчика, очень заметно кивая в сторону Глеба. Посмотрите на него, кот Леопольд и купидон в одном лице. «Ребята, давайте жить дружно и трахаться.»       Глеб сдвигается, а Маша садится рядом и смотрит на меня так, что я понимаю, что потом мы будем об этом разговаривать. Она будет разговаривать, я буду слушать. И мечтать о том, чтобы барабанные перепонки взорвались к чертям. По такому случаю заливаю в себя еще пару рюмок, уже с коньяком, и наконец начинаю понемногу ощущать действие алкоголя.       — Курить хочу, — сообщаю и толкаю Кира в бок.       Он встает и первый выходит из-за стола, заявляя, что пойдет со мной. За нами увязывается Евсеева, как бы оставляя наших голубков наедине, но при этом разрушая только образовавшуюся близость — я видела, что Маша пересела обратно.       Среди кучей сваленной на вешалку верхней одежды с горем пополам мы отыскиваем свои куртки и вываливаемся на улицу.       Погода по прежнему мерзкая, совсем не ноябрьская. А ведь время уже перевалило за двенадцать, первое число последнего осеннего месяца наступило. Снег срывается с темного неба вместе с дождем, создавая грязь и промозглый холод. Пространство освещено фонарями. Пахнет мокрым асфальтом и табаком. Людей меньше, чем внутри, но до ушей все равно доносятся голоса — не мы одни здесь курящие.       Мы устраиваемся подальше от компаний. У всех есть свои зажигалки, но мы передаем одну по кругу, начиная с Кира и заканчивая мной. Свою зажигалку я бы Евсеевой в руки не дала, да и она, наверное, тоже.       Затягиваюсь. Выдыхаю.       Время густеет.       Смотрю на свою руку. Рукав куртки съехал, обнажая запястье. Бледные пальцы держат половину сигареты. Никотин возводит действие спиртного в степень. Асфальт под ногами кажется неустойчивым, словно я ощущаю вращение планеты вокруг солнца. И вокруг оси тоже.       Кир смотрит куда-то за мою спину и вдруг начинает кому-то улыбаться. Я знаю эту улыбку. Ее удостаиваются исключительно женщины. Не абы какие, конечно, а имеющие перспективу наиближайшего знакомства.       — Сейчас вернусь, — заверяет он и исчезает из поля моего зрения, но напоследок добавляет: — Не подеритесь только.       Начинаю слабо смеяться. Сама не знаю почему, мне ведь не смешно. Остаток сигареты выпадает и сразу тушится под дождем.       — Готовая уже? — снисходительным тоном спрашивает Евсеева.       Отрываю взгляд от несчастного окурка, чтобы удостоить своим вниманием эту великую трезвенницу. У нее-то давно по венам течет не кровь, а «кровавая Мэри», только без томатного сока, попробуй возьми ее водкой. И коньяком. И сигаретой. Твою мать, настолько пропитая или притворяется? Или просто надо ужинать перед хорошей пьянкой, но я хотела лежать и пялится в стену.       Рассмотреть ее нахальную морду я не успеваю, потому что своей врезаюсь в ее плечо. Не, я еще держусь на ногах. А почему? Что меня толкнуло и что держит?       Она.       Она.       Меня.       Обнимает.       Какого хрена?       Мне на секунду кажется, что я даже немножко трезвею. Запах алкоголя вперемешку с какими-то цветочными духами бьет в голову похуже всего остального. Что за аттракцион невиданной щедрости, что за порыв необъяснимой нежности ко мне? Крыша едет у нее, у меня или у нас обеих?       Я дергаюсь, больше для вида, чем для реальных результатов, если честно — дело не в том, что я тоже прониклась к ней неожиданной любовью, просто я сейчас объективно не вырвусь, если ей это не надо. И ей явно не надо, а нежностью тут и не пахнет. Она резко прижимает к себе крепче, грубо выбивая воздух из легких. Мою холодную шею обдает горячим дыханием.       — Я же обещала тебя напугать, вот и сделай вид, что тебе страшно.       — В челюсть тебе прописать?       — Замри, — сквозь зубы цедит Евсеева. — И закрой рот, а то я тебя придушу.       — Скорее я тебя при первой же, сука, возможности.       — Заткнись, там моя конченная бывшая, а мы с тобой — счастливая пара. Если она узнает, что я свободна, я ее к тебе приворожу. Или тебя к ней.       Стоять так близко, оказывается, тепло. Хотя я даже не замечала, что мне холодно. Но когда она отталкивает, я это чувствую.       — Ушла? — спрашиваю удивительно ровно, хотя и без того спутанные мысли теперь носятся в бешеном ритме, а кровь в венах почти бурлит.       — Нет, я тебя полапала, и заново в нее влюбилась. Конечно, ушла, — Евсеева закатывает глаза. После этого… Я даже не знаю, как это назвать! Она закатывает глаза. Ей что-то не нравится.              — Я тебя убью сейчас, — угрожаю убедительно, но нога предательски подгибается и приходится заново ловить равновесие.       — Успокойся, будь на твоем месте другая — уже бы проводили друг другу стоматологический прием. Но спасаюсь чем могу.       — Спасибо, что я не другая. Сама разбирайся со своими бывшими, настоящими, будущими, другими — с кем угодно, но меня не трогай больше никогда и никак, — удивляясь сформулированной мысли, я неровной походкой шагаю в сторону входа в бар.       — Попробуй меня остановить, — слышу вдогонку и одним средним пальцем указываю, куда ей стоит пойти с такими громкими заявлениями.       Уже в баре закидываю куртку на гору других курток. Захожу за вешалку и прижимаюсь спиной к стене. Мир перед глазами по-прежнему стоит неровно, качается, как кукла-неваляшка. Но тремор рук я не только вижу, но и чувствую. Может быть, дело банально в опьянении, может, в совсем недавнем конфликте, может, в этих странных объятьях.       Блять, она действительно меня обняла. И я, дура, просто стояла, глазами хлопала? Надо будет помыться наждачной бумагой. И выпить еще. Выпить и забыть.