Зеркальный лабиринт

Если сложно самой уйти,

Сделай так, чтоб тебя прогнали.

      Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Когда в голову бьет спиртное, я становлюсь совсем безбашенной, равновесия почти не теряю, а вот границы — очень даже. Не то, что теряю, скорее ломаю к чертям, как те несчастные тикающие часы.       Соколовская в моих глазах не больше и не меньше, чем груша для битья, и с ней, вроде как, можно обращаться как угодно, но не обнимать же, блять. Может ее еще в постель уложить? Господи. Я вообще не хочу к ней прикасаться. Нигде, никак, ни при каких обстоятельствах.       Не хотела.       Но ее это ужасно злит, а мне так нравится, как она злится. Я чувствую, что по-настоящему ее задела, пробила ее маску бесчувственности, и просто не могу упустить возможность сделать это снова. Такая потерянность в глазах и легкая дрожь в голосе на фоне напускного гнева, напоминающего слабый недолговечный огонек от спички — одним дыханием затушить можно. Вечно бы на это смотрела. И тушила бы вечно. Не понимаю, почему от этой мысли так хорошо и одновременно так мерзко. В последние два года я вообще мало что понимаю. Или двадцать два.       Выпускаю истлевший окурок из немеющих пальцев и топчу его носом ботинка. Ненавижу все это дерьмо. Вообще все. Особенно проклятую Соколовскую. Какого хрена она вообще появилась в моей жизни? Проблем у меня мало.       — Варь, — звучит рядом со мной, и мне хочется ударить прежде чем спросить, кто это. Потому что я знаю.       Моей куртки едва касаются чужие пальцы, совсем немного приминая ткань, а я тут же дергаюсь в сторону, и удостаиваю наконец вниманием Туманову. Она смотрит на меня снизу-вверх такими обманчиво наивными серыми глазами, стоит в одной кофте, с поплывшим макияжем и мокрыми волосами, липнущими ко лбу и шее. Наверное, холодно, но как же мне плевать.              — Что? — спрашиваю, будто кусаю.       — Смотрю, времени зря не теряешь, — кивает в сторону бара. Нетрудно понять, на что намекает. — Новая девушка?       — Новая, — отвечаю кратко, хотя такое словосочетание отзывается у меня в голове диссонансом и отторжением. Не столько потому, что мне приходится так говорить о Соколовской, сколько потому, что девушка — это не телефон и не стиральная машина, чтобы говорить о ней в таком контексте.       — Она знает, что ты за человек?       Начинается. Закатываю глаза — еще немного и мозг бы увидела, обкусанный со всех сторон, как яблоко. Будто она знает, что я за человек. Этого даже я не знаю достоверно.       — Тебе какая разница?       — Солидарность несчастных покоя не дает.       — Несчастных — это каких?       — Связавшихся с тобой, — от пафоса фразы у меня одновременно увеличивается самооценка и желание разбить себе голову об асфальт.       — О, боже, — выдыхаю вместе с теплым паром. — Ну, иди, расскажи ей, какая я плохая, как тебя обидела, и про свои подвиги упомяни обязательно. Только ты с расстояния рассказывай, а то она тебе голову откусит и зубки выплюнет, потому что не такая тряпка, как ты.       Толкаю Туманову плечом и ухожу в тепло. А она пусть постоит, еще померзнет, зубами постучит. Может, от холода мысль хорошая зародиться в этой бестолковой голове или парочка плохих отвалятся, как кончики ушей у бродячих котов в морозы.       Если бы я с самого начала знала, что она от меня не отцепится — и шанса бы не дала. Но она выбрала слишком удачный момент. Момент, когда не нужно было искать уязвимое место, потому что я вся была одним сплошным уязвимым местом, ударь куда угодно — и сломаюсь, подобно сухой сосновой щепке.       Туманова — моя первая любовь и лучшая подруга, оставшаяся таковой где-то в давно забытом измерении. Только перед тем, как подружиться, мы пару лет считали друг друга недостойными выскочками, вечно соревновались и завидовали до позеленения, потому что были детьми с уже отравленными беспочвенной злостью сознаниями.       Я с первого класса прыгала выше головы, старалась изо всех сил, была звездой во всех сферах, меня хвалили учителя, да и одноклассники до определенной поры хотели быть ко мне поближе. А в пятом классе появилась новенькая Вера Туманова и все разрушила. Я считала, что намеренно. Она освоилась со скоростью света — быстро со всеми подружилась, втерлась в доверие учителям, начала участвовать в мероприятиях и конкурсах, занимать мои места и спихивать меня с пьедестала. Учеба превратилась в вечную гонку. А школа, которая казалась местом, где мои заслуги хоть немного ценят, превратилась буквально во второй дом, где есть младшая сестренка, которую любят больше.       По ее же словам она воспринимала меня так же. Когда люди говорят, что дети бывают жестокими, они не осознают значения этих слов в полной мере. Мы завидовали. Мы зло подшучивали. Мы серьезно подставляли.       А однажды я увидела, как Вера плачет в школьном туалете. Спросила со злорадством, что случилось, на что она лишь громче разрыдалась и отвернулась к стене, а красное пятно на ее клетчатой серой юбке ответило на мой вопрос за нее.       У меня появилось острое преимущество. Как бы ни было прискорбно, в обществе подростков унизить девочку проще всего с помощью того, что она, собственно, девочка. И я под это общество подстраивалась.       Но тогда в голове что-то переключилось — я молча скинула и без того сползающую с плеч кофту, нашла во внутреннем кармане рюкзака прокладку, и протянула ей. До сих пор четко помню ее загнанный недоверчивый взгляд и опухшее от слез лицо. Потом я отпросила нас с последнего урока. Проводила ее. Помогла застирать пятно, пока не вернулись родители. Мы сначала глупо молчали, потом глупо смеялись над всякой хренью.       Утром она села со мной за одну парту. И война закончилась.       Все было проще, когда мы, хоть и взрослели, но все же оставались детьми. Потому что ближе к пятнадцати годам, Вера начала встречаться с парнями, а я поняла, что мне не нравятся парни. Мне нравилась она. Но если бы она однажды меня не поцеловала, я бы никогда этого не признала. Если бы она не сказала о своей бисексуальности так легко и игриво, будто мы не в Сибири, а в штате Вашингтон, я бы еще долго страдала от непринятия себя. Если бы она не проявляла ко мне сомнительного внимания, если бы потом не переводила все в шутку и не пропадала, если бы я не старалась показать ей, какая я хорошая подруга, если бы спустя полтора года ей не изменил парень, если бы я в тот вечер не оказалась рядом… Миллион «если бы», и ни одного верного решения.       — Спасибо, что ты у меня есть.       Мы переспали. Если мою неуклюжую игру в одни ворота можно так назвать.       Утром она попросила об этом забыть, а я согласилась, потому что все еще безмерно ее любила и по-прежнему хотела показать, какая я хорошая подруга. И какая послушная псина.       Она оценила. Мне так показалось, когда она пришла ко мне домой с определенной целью, соизволила даже своими королевскими ручками дотронуться до моего холопского бренного тела, а потом еще и заявила, что мы теперь встречаемся. Я была наивной дурой с розовой жижей вместо мозгов. И повелась.       — Ты такая хорошая, Варя, ты точно никогда меня не предашь.       Отношения с Верой строились на «принеси-подай-трахни», и «иди нахуй» тоже входило в этот набор, хоть и представляло собой постоянные фокусы с исчезновением, молчание или неожиданное равнодушие, если не отвращение к самому моему существованию.       Она в такие периоды очень мало говорила, и делала тоже мало: уходила, не отвечала на звонки, избегала встреч, отвергала любые прикосновения. Я не хотела, но брала на себя вину за такое поведение. И вечно анализировала каждое собственное действие, выискивая то самое проблемное место, тот самый момент, когда я не угодила.       Я знаю, что она не делала этого специально. Эмоциональные качели — это базовая настройка, встроенная в ее мозг. Это получалось само собой, но если бы — снова, мать его, если бы — ей было хоть немного на меня не наплевать, она бы услышала, она бы поняла, она бы увидела, в чем проблема.       Я ведь знаю, каково это, я тоже больная на голову, но если мне пару раз дать хорошую затрещину или хотя бы поплакать, я начинаю отслеживать свои выплески яда. И она могла бы. Но не хотела. И это нежелание мне тоже знакомо.       Ей стало не все равно только в тот момент, когда я решила уйти. И вдруг выяснилось, что я — ее единственный близкий человек, что без меня она не может дышать и что если я ее брошу, она просто не переживет очередного удара. И я осталась. В том же подвешенном состоянии. И она осталась. В самой выигрышной позиции.       — У меня нет никого, кроме тебя, пожалуйста, ты же обещала.       Никогда я ей ничего не обещала.       Другие мои попытки уйти были остановлены теми же унизительными способами с добавлением угроз самоубийством и многозначительными задираниями рукавов. Она страдала самоповреждением, собственно, как и я, поэтому я ей верила. И навешивать очередную вину на свою шею не собиралась.              А потом тот самый переключатель в моей голове, который заставил меня помочь ей когда-то, вдруг снова щелкнул. Я вспомнила ту злорадную ядовитую тринадцатилетку, что была готова добиваться своего самыми низменными способами, лишь бы ее не затмевала какая-то выскочка. Если бы она увидела, как я, почти что восемнадцатилетняя, стелюсь перед этой самой выскочкой, она бы и ее, и меня высмеяла, и каждой бы приклеила жвачку к волосам, чтоб знали. А может, по кнопке на стулья подложила. Ребенок все же — свои методы.       Я тогда вдруг осознала, какая Вера жалкая. Как она от меня зависит, хоть и делает вид, что все наоборот. И все равно осталась с ней. Только ради того, чтобы она ушла от меня сама.       Она оказалась терпеливой, а я удивительно изобретательной. Мне нужно было идти не на дизайнерский, а на факультет маньяков-психопатов, но я с возрастом притихла и ушла в сферу сталкинга недосягаемых объектов вместо абьюзивных отношений различных видов и форм. Да и не взяли бы меня, наверное, у них там физическое насилие больше ценится, а я до такого опускаться не планирую, хотя очень хочется иногда. Не для того созданы эти руки. Ноги не в счет.       А Веру я в итоге сломала. Изменила ей с нашей общей подругой на выпускном. И сделала вид, что хотела это скрыть, хотя сама чуть ли не выложила след из хлебных крошек прямиком до места преступления.       — Ты никогда меня не предашь.       Никогда не говори «никогда».       Она даже не заплакала, когда узнала. И слова не сказала, когда я пришла якобы оправдаться.       — Ты все не так поняла, — говорила я, с торжествующей улыбкой глядя на ее мелко подрагивающие плечи. — Ты ведь не сможешь без меня. У тебя ведь никого больше нет.       Она молча показала дрожащим от перенапряжения пальцем на дверь. Дверь, которая казалась мне порталом в прекрасное будущее и новые здоровые отношения.       Но оказалось, что чтобы отношения были здоровыми, в них не должно быть такой мерзости, как я. А прекрасное будущее обернулось весьма удручающим настоящим. Особенно с появлением Тумановой. Я ведь училась с ней в одном ВУЗе все это время, почему мы ни разу не пересеклись? Судьба отводила от меня этот ужас на ножках. Не думаю, что она выжидала особый момент, скорее просто случайно вспомнила обо мне и решила прибрать старую игрушку к рукам. Главное, чтобы Соколовская меня не подставила, и Вера сама отвянет. Надеюсь.       Зайдя в бар, кидаю куртку к остальным. Прохожу к столику, за которым одинокий Кир грустно глушит остатки коньяка.       — Соколовская где? — спрашиваю, осматриваясь, и тут же добавляю: — И Глеб с Машей?       — Глеб с Машей уехали, — он прерывается на глупый пьяный смешок. — Будут это… Будут… В шахматы играть или чем они там обычно занимаются?       — Чай пьют. И разговаривают. Очень долго.       — Вот. Будут долго пить чай и разва… разговаривать.       — А Соколовская?       — Эля разговаривать не будет, — отвечает Кир, и тут же словно в замедленной съемке почти беззвучно смеется. Выдыхает через долгие несколько секунд борьбы за воздух. — Я не знаю, где она. Не стал это… возвращаться к вам. Вы же помирились, да?       Когда он пьяный и в добавок обкуренный — запах травы-то я узнаю из тысячи, — его надежда на наше примирение с Соколовской выглядит еще более наивной, чем обычно. Может, это тот самый эффект расширенных зрачков, как у кота в сапогах?       — Нет.       — Жа-а-аль, — заторможено тянет он. — А обнимались чего? Замерзли?       — Ага, — говорю со вздохом. Не объяснять же этому созданию в полужидком состоянии всю ситуацию. Я себе-то ее до конца объяснить не могу.       Он продолжает говорить что-то несвязное, но я уже не слушаю, отходя к барной стойке. Беру еще водки и собираюсь возвращаться, но краем глаза замечаю две знакомые до боли фигуры. Прошлое смешивается с настоящим, как виски с колой в чужом стакане.       У Соколовской привычно никакое выражение лица, а приставучая Туманова давит свою добродушную улыбочку, ошиваясь рядом и о чем-то мило беседуя. Потом кладет ладонь ей на плечо, и мне кажется, что вот сейчас недотрога обязательно отправит ее куда подальше, но она не реагирует. Вообще никак, просто игнорирует — не терпит же, правильно? А как же нарушение личного пространства? А как же истерики, где наш леденящий взгляд? Сдаешь позиции, Эля, по головке погладили — и растаяла.       Она даже будто сама проявляет инициативу в разговоре, лицо становится таким вопросительным в один момент. Туманова убирает руку с ее плеча, роется в сумке, роняя всякий хлам, и в итоге достает жвачку. Выдавливает две подушечки на раскрытую ладонь Соколовской. Та тут же отправляет обе в рот, пока ее новоиспеченная подружка присаживается на корточки, собирая все вывалившиеся безделушки обратно в сумку.       Раздражение мерзко ползет по моему позвоночнику.       Забираю бутылку и направляюсь к сладкой парочке. Не хочу, чтобы Соколовская все разболтала. Не хочу, чтобы они общались в принципе. А что, может, клуб моих ненавистниц еще открыть? Пусть ненавидят, но по отдельности. И желательно по очереди, я не выдержу натиска со всех сторон.       — Эля, — зову, подойдя ближе, и она тут же откликается и смотрит с таким недоумением. Да, я тоже удивлена, что назвала ее имя вслух. Но надо же поддерживать наши временные фейковые отношения. Господи, во что я опять ввязалась? — Тебя Кир зовет.       — Зачем? — спрашивает Соколовская с подозрением. Туманова возникает рядом с ней, наконец сложив все разбросанное на прежнее место. Противный взгляд щекочет мою щеку.       — Я ебу? — отвечаю по привычке грубо. Довольная улыбка Веры бесит меня еще больше. Уже все поняла или радуется, что приблизилась к «моей девушке». — Нужна ты, пойдем.       Хватаю ее за локоть и увожу подальше, потому что нет ни сил, ни желания уговаривать.       — Была рада знакомству, Эля, — кричит вслед Туманова, а я слышу эту ноту, обращенную ко мне. Ударить бы чем-нибудь.       Соколовская почти сразу выворачивается из моей хватки и тут же злобно шипит, обдавая мой подбородок холодным мятным дыханием:       — Еще раз так сделаешь…       — И что? Укусишь? Или просто попыхтишь?       — Нахуй иди, — повторяет в который раз. А я все никак не иду — не моя стезя. — Что надо Киру? Он вылакал весь свой коньяк и выкурил по косяку со своей новой подружкой, он никакущий, я видела.       — Ничего ему не надо, — говорю, и ее брови съезжаются ближе, делая глаза еще темнее в этом ужасном фиолетовом свете. — И тебе не надо говорить с Верой.       — Нихрена заявление. А ты не слишком вжилась в роль?       — Не слишком. Она и есть моя конченная бывшая.       Ее лицо, подозрительно близкое к моему, почти не меняется, но я так привыкла замечать микроэмоции. Вижу, как разглаживается складка между бровей, как медленно они возвращаются в стандартное положение — Соколовская не успевает показывать быстро сменяющиеся эмоции, этап «удивление» пропущен, но я знаю, что внутренне она его испытала.       — На ее фоне конченной выглядишь ты, — отвечает она после паузы на осмысление.       — Ты ничего не знаешь.       — И знать не хочу. Я тебя выдала. Могу больше не притворяться?       Сука. Можно было рассказать что угодно, любой свой секрет, да даже любой мой секрет, хоть она ни одного и не знает, но почему именно это? Именно сейчас. Такой хороший был план. Убила бы обеих, честно.       — Убиться можешь, — выдыхаю разочарованно и иду к столику.       — Только вместе с тобой, — слышу вслед, и закусываю язык, когда чувствую, как губы против воли растягиваются в улыбке.