В схеме сбой

Эно касается плеча Таку… Нежно, все еще не будя, и смотрит в экран. Но все, что за ним теряет смысл и гаснет, пока… Таку вдруг просто спит дома. То есть в их общей постели. Он спит, а впереди выходной. Эта мысль окрашивается в новый цвет. В цвет смиренной любви, а после делается ярче и четче… меняя оттенок в полете, становится такой… алой? Эно должен так много, но… Он построил очередную нерушимую, топовую империю. Он так устал… Устал стараться и бежать, дотягивать и выгрызать, доказывать и обращать внимание… А Таку дышит неровно и тревожно — ему что-то снится. И Эно понимает, что… давно уже… Не меньше, чем месяц, как стал Королем. Настоящим. Единственным и неповторимым. Только Таку не нужен был Король. А может нужен. Но… их время забирала игра. И Эно… Как и раньше, теперь играет в нее один. Он пишет в чат клана сообщение о том, что уходит. Он справедлив и честен. Он отдает клан достойному… Он не собирается возвращаться никогда. Мосты сгорают, а Эно ничуть не жалко. Он понимает, что заигрался… так… привычно и отвычно сразу. Так страшно. Так… «Не поздно?!» — Бьется в груди. Эно кладет мобильник на тумбочку и обнимает Таку. Крепко и горячо. Но не будит, а ждет. И когда Таку ворочается в его руках, переворачивается, и они… нос к носу, Эно говорит ему тихо: — Я больше не играю, — и замирает. Потому что Таку смотрит на него так, что… очевидно — он видит и слышит. Таку кивает, его не охватывает буйной радостью, хотя за этот месяц стало, конечно, лучше. Или не стало. Они все так же ругались и не понимали, и кажется… Таку хочет склеить разбитую чашку, которую сам смахнул по неосторожности. Он давно посчитал, сколько длилось это безумие — нескончаемые девять месяцев, и что они получили в результате? Таку сам виноват, это он вдруг увлекся, это он предал, оступился… Влюбился? Похоже было на то, ему точно хотелось очень нравится Шика, очень нужно было говорить с ней… и все ее чертовы уловки работали так превосходно, когда она то приближала, то прогоняла. А Таку перестал замечать Эно, что тихо ждал? Терпеливой тенью… Широ мог бы вот сейчас раздавить Таку этой виной, но он просто смотрит, и Таку ведет рукой по его щеке. — Это хорошо, — отвечает он. — Ты… — Эно, замирая дыханием, сходит с ума от того, насколько горячо это прикосновение. — Я так соскучился, — говорит Эно, а после… целует. Так словно это первый раз, так словно он же последний. Целует страстно и горячо, льнет к Таку всем собой, чувствуя его горячечное тепло и даже… непривычный в последнее их время — отклик. Эно ведет ладонями по спине Таку, обводя лопатки и позвонки. — Я твой, — сообщает он, вдруг чувствуя, что… Таку это все еще нужно, — а ты мой, — шепот тонет в воздухе, тает, но не исчезает, а обволакивает. Таку кивает и добавляет: — И я виноват. Прости. Признавать это очень нелегко, Таку никак не может смириться с собой неправым. И мир вдруг переворачивается, они с Широ все же меняются местами. Теперь в непроницаемом коконе из ненависти к себе — Таку. Все прошлое кажется таким глупым, все их ссоры и все непонимание, ведь нужно было быть лучше, справляться, а не сбегать в иллюзорный мир… Таку точно знает — он заблудился в нем и Широ увлек за собой… Но даже тогда Таку ведь блуждал дальше, а вовсе не шел к Широ. Не его искал… Эно обнимает крепче, уже без эротизма, ну… насколько это возможно, шепчет Таку в ухо: — Я даже не обиделся, только… Испугался? Но это все не важно, просто… Не отказывайся от меня. А я… Я здесь и сейчас, Таку. И я так… Люблю тебя. Потерявшие смысл за эти месяцы, неслышные или ненужные, эти слова вдруг снова входят в силу, и Эно колдует. — Я знаю, ты искал в ней меня… Искал, пока я потерялся. Но… Мы же справимся, Таку. Справимся, как бы ни было трудно. И… я все же… Я больше тебе не нравлюсь? Эно знает, что нужно бы не так. Мягче и вообще… мимо. Но он такой. Он в точку и в самую сердцевину, он чтобы… до самой сути и самой боли. И пусть будет больно и даже… им обоим, но… Эно не может по-другому. Его слова и полны и бессмысленны, но весь он полон смысла. Пальцы Эно считают позвонки Таку, его губы щекочут ключицы. Эно медленно струится по Таку вниз. И важно не то что каждое слово — каждый вздох, каждый полувзгляд, то, как наливаются мышцы. Таку не спит… А Эно хочет любить его и, кажется… его уже не остановить. Эно слушался Таку, но теперь он находит всю свою непослушность. Он только сейчас осознает даже то, что… уже сдал экзамен — его учеба закончилась. И впереди столько воли, времени, света… Столько бесконечно интересного… А в центре всего этого — Таку. — Ты мое солнце, — напоминает Эно Таку в солнечное сплетение и утекает еще немного ниже. Таку ни капли не уверен, что он тянет на солнце, как и в том, что кого-то искал, а не просто… проебался. С этим трудно, но это ведь не повод отказывать Широ, когда он хочет… Когда Таку хочет тоже. В том числе забыть обо всем другом. И даже, наверное, просто вычеркнуть эти месяцы… И вроде это не первый их разговор обо этом всем, не первая попытка вернуться обратно, но когда-то же должно выйти? Таку ловит Широ за плечи и качает головой. — Ты один мне и нравишься. Только… Этого недостаточно. Широ меняется в лице, и Таку поясняет: — Нет, не то, что ты подумал. Недостаточно, чтобы… простить меня, — заключает Таку. Ему очень хочется найти себе оправдания, хочется, чтобы Широ был прав, и Таку даже знает: он видел в Шика все то, что любит в Широ. Когда Широ был так далеко, так занят, так увлечен своими этими чужими людьми, так их защищал от Таку, так спорил. Когда они ругались за это почти на смерть, когда молчали и перестали встречаться по-настоящему. Только вот… Этого тоже недостаточно — оправданий Таку не терпит. Наверное, в таких случаях надо заглаживать и делать, как Широ захочет. На манер Татсуми, но Таку так не умеет — не может, от одной мысли все внутри дрожит. Ну, а как по-другому? Таку обнимает Широ, опрокидывая его на спину, он не знает, что сказать. И что сделать не особенно. И почему все так сложно? Почему перестал работать этот способ мириться, даже когда они забывались в объятиях друг друга? Таку утыкается в Широ, целуя его в плечо и замирает. Ему чертовски страшно. И даже не того, что Широ не простит, а себя. Эно чувствует все напряжение Таку… И любит его. Видит, как Таку делает это — из вины он создает что-то наподобие ледяного кокона, ощутимого, почти что материального. Обычно он прячется в нем ото всех. Прячется и отвергает. Не Эно, а себя от него? Эта мысль внезапная и очень новаторская. Тем ценнее, что, Таку не исчезает и не пытается закрыться. Он нависает сверху, он дышит в плечо так сладко, что Эно пробирает дрожь. Он ловит Таку за плечи, ведет по ним, проходится по лопаткам, гладя их, точно зная, что… Там крылья. Еще выше, и Эно зарывается пальцами в волосы Таку на затылке. — Таку, — шепчет Эно Таку в макушку, — или ты не виноват ни в чем, или я виноват никак не меньше. Я… Хочу быть с тобой. А тебе не нужно извиняться. Просто… Останься со мной. Таку… Ты… Эно прикрывает глаза. Он плохо понимает, как объяснить… И целует Таку в макушку, обнимая крепче, притягивая к себе, побуждая Таку просто лечь сверху, расслабиться, и чувствует ухо Таку сердцем. Оно стучит так громко и так сильно — пытается сказать Таку все то, что плохо вмещается в слова. Эно дышит, позволяя себе собирать эти самые слова, как бусины. Что-то немного более внятное, чем «я люблю тебя». И менее глупое, чем «я совсем не обиделся». Эно понимает: так не бывает. У него все-таки нет раздвоения личности, а значит это он обижался. Он даже… Злился. Так сильно, как не злился еще никогда. Эно всегда только к Таку чувствует так — как никогда и ни с кем. Вот и злость тоже оказалась для Таку. Только все эти чувства не имеют больше смысла — их нет сейчас. Эно проживает только огромную нежность, а еще жар и желание убеждать Таку, что… Он же самый лучший! И это правда! Именно об этом Эно и говорит: — Ты мой самый лучший. Ты мой единственный. Ты — мои солнце и звезды. Ты вся моя радость. Ты мой рыцарь и мой герой. Ты мой самый классный в мире доктор. Ты во всех моих снах, и… Таку ты… Наяву сейчас, — Эно то хрустит, то бархатится голосом, вслушиваясь в Таку. Нет ничего важнее его отклика и его ответа. Впервые за очень много месяцев они… Говорят по-настоящему. Об одном и друг с другом, а не… Просто. Таку мотает головой, но кроме того почти не шевелится. От слов Широ внутри горит и болит. Это большая уступка — просрать еще и ее будет слишком, но Таку не может найти радости, не может разрешить себе… любить Широ. Во всем множестве смыслов. Хотя… этот способ так прост? Так очевиден, и он сможет все отмотать назад? Таку приподнимается на руках, жадно охватывая Широ взглядом. Это и правда он. Как и много лет назад, когда казалось ничто не может встать между ними. Таку гладит Эно по плечам, спускаясь к груди, ловя губами сосок, пока руки текут ниже. Эно знает, что… может, это не лучший способ — до того он не работал. Но и разговоры не работали тоже. А сейчас Таку смотрит… с болью, но так жадно, так сладко и нужно, вбирает в себя взглядом, и Эно плавится под ним и под прикосновениями. Может нужно бы остановиться, но Эно не может. Он не понимает ничего и не ведает, что они творят, он только знает, что любит. А теперь все должно быть иначе. Проще и легче. Между ними нет игры. Они говорят без оглядки на нее, без мысли о том, что там ждут. Эно снова и снова ищет Таку, а все другие люди смазываются, расплываются — исчезают, что между ними, что вокруг. Они с Таку, наконец, остаются одни во вселенной. Это остро и немного больно, но так… горячо, так важно! Эно все-таки находит. Находит Таку рядом — над собой, и этот вид прекрасен, как никогда. И очень-очень важен. Эно выгибается, блестит глазами, чуть царапая плечи Таку, аккуратно высвобождая ноги, раздвигая колени, чтобы обнять ими бедра Таку. Чтобы обнять всем собой его всего. И приникая к нему ближе, Эно ловит лицо Таку в ладони, приподнимаясь на локтях — находит губы и целует. Они… так давно не целовались, много дольше, чем не занимались сексом. Эно пьет с губ Таку вдох и делает в них выдох, вслушиваясь в Таку. Таку отзывается, падая в поцелуй, в Широ — за это по-прежнему ничего не жалко. И Таку вдруг находит уверенность — ласкает жадно, поминутно возвращаясь к губам Широ и жарко целуя. Оторваться очень трудно, но рук мало, и Таку ведет языком по шее Широ, чуть сжимая его член, все же утекая вниз. Облизывая, прикусывая, втягивая кожу. Широ открывается, и это не больше и не нужнее слов, это, наверное, ничего достаточно не меняет, но оно есть и оно бесценно. Эно млеет, разгорается, вытягивается в струну, стонет, сжимает одеяло, комкая и срывая его с постели… Эно никогда в такие моменты не настаивает, но сейчас находит сначала плечи Таку, а после зарывается в его волосы. Эно не притягивает, но перебирает их бездумно и невольно чуть тянет. Таку какое-то это не их — чужое время, позволял любить его, но… сейчас он любит сам, и Эно со всей пронзительностью обнаруживает себя в фокусе Таку. Словно кто-то вдруг включил солнце — это так много, что зашкаливает сразу все. Все дрожит и пульсирует — Эно ждет Таку. Ждет его в себе, ждет его внутри. Половина, что болела, теперь находит свой второй кусочек пазла. Снова вплавляясь в него, встречая все впадины и выбоины — Эно в восторге. — Таку… Слов слишком много, но все они недостаточны, а дыхание слишком прерывается, чтобы выдать хоть одно членораздельное, кроме… — Таку, — стонет Эно. Он и сам сейчас плохо понимает, кто он и какой именно, но приникает к Таку, хотя нужно бы ни на чем не настаивать. Но Эно хватает сил только довольно решительно потянуть Таку к себе и, найдя его губы снова — горячие и пылкие, чуть солоноватые, поймать его язык, чуть-чуть, почти несмело потянуть в себя. — Иди ко мне, — Эно запальчив, страстен и голоден до Таку. Ему жарко и жар этот перетекает в Таку через ладони, через кожу — окружает Таку. Эно настаивает, чего уже давно не делал… не в разговорах, а… в их любви. Не позволял себе звать Таку так откровенно и упрямо. Звать и уводить его за собой. Решает всегда Таку. Уводит всегда Эно. Так между ними было. Так есть и, наверное, будет. И это прекрасно… кроме того, что немного страшно, что Таку не поддастся. Таку еще не внутри, но Эно уже обнимает его безудержно и бесстыдно: руками и ногами — не отпускает, даже… требует? Таку отзывается, руки его жадно сжимают и обнимают, а после Таку переворачивается вместе с Широ. Замирая на секунду, глядя на него, направляя, когда Широ опускается сверху. Он впускает легко, нужно, желанно, и оба они замирают, когда поцелуй начинается снова. Таку не хочет спешить, хочет запоминать, чувствовать каждый миг. Так не было очень давно: так полно и ярко. Их снова замыкает друг на друге, и каждое полудвижение так важно. Искрит… Таку входит так, как… когда герой возвращается в свой давно опустевший дом. Эно чувствует, насколько Таку взведен, и, кажется, он увеличивается прямо так — внутри. Заполняет, заменяя собой все мысли, разрывая сомнения, побеждая страхи. Под сомкнутыми веками Таку, когда вокруг него один за другим взрываются фейерверки. Эно открывает глаза, и реальный Таку еще лучше того, что он может представить. Эно рвется навстречу — толкается, насаживаясь сильнее, пока Таку сжимает бедра, но не останавливает. Эно закусывает губу, но Таку ее спасает, зализывает, чуть втягивает в себя, и Эно стонет в голос. Снова и снова одно только имя Таку. Он выводит на груди Таку свои бесконечные признания, а Таку идет мурашками, когда Эно идет дрожью. И колени разъезжаются сами собой. Таку отдается шквалу Широ, он внутри, но уступает, подхватывает ритм Широ, забываясь в нем, не в такт движению скользя рукой по его члену. И им снова удается дойти вместе, одним целым. Широ чуть вскрикивает, стонет, сжимается и пульсирует, а после устало прижимается к Таку. Таку гладит его по спине, целуя в висок, сквозь влажные от пота волосы. — Это счастье, — тихо говорит Таку. — Ты — счастье. Эно чувствует себя так, словно ему снова семнадцать, и Таку… находит таким же безмерно юным, отчаянным, пылким и растекается по нему влюбленной розовой лужей. В ее отражении все цвета радуги, и даже скачут единороги. Им с Таку обоим всегда нравились эти диковинные животные. Они живут в Эно, успешно соседствуя с чертями. Таку кормит всех их с руки, а Эно отдает ему в ответ себя. Он с усилием приподнимает голову, чтобы видеть, прядь волос гладит Таку по груди, сворачивается на ней локоном. — И ты. Ты все. Мой… любимый. И пока ты со мной, нет ничего важного, кроме. Будем… безумцами? — Эно, улыбаясь, целует Таку в солнечное сплетение, оставляя на нем след от улыбки. — Я люблю тебя, — отвечает Таку просто. И это снова магия — она живет между ними, и нет ничего кроме.