Любовь-удивительна.

Утро началось с раскалённого гвоздя в висках. Евгений, продираясь сквозь вату беспамятства и тяжких снов, медленно приоткрыл глаза. Боль, тупая и навязчивая, тут же ударила в затылок, заставив его сдержанно простонать. Он аккуратно, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие в черепе, приподнялся на локте и огляделся. Вот тогда он и увидел. На другом краю кровати, неестественно скрючившись, спал Аркадий. Его лицо, обычно такое открытое, было искажено усталостью, а на щеке отпечаталась складка от смятой подушки. Сон его был тревожным, поверхностным. И тут, как волна, накатила память. Обрывочные, но жутко ясные картины: горячечный бред, собственная искажённая ярость, испуганные, полные слёз глаза Аркадия, его мольбы... Стыд. Жгучий, всепоглощающий, физически ощутимый стыд обжёг его изнутри, как кислота. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на спящего друга. «Животное... Я — животное», — пронеслось в голове с безжалостной чёткостью. Решив, что нужно действовать, пока Аркадий не проснулся, он бесшумно поднялся с кровати. Голова закружилась, но он упрямо направился в ванную, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственного малодушия. Он плеснул в лицо ледяной воды снова и снова, пытаясь смыть и липкий пот болезни, и въевшееся клеймо позора. Вода ненадолго вернула ему ощущение реальности. Он поднял голову и увидел в зеркале не насмешливого нигилиста, а бледного, измождённого человека с пустыми глазами. Его железная философия, его превозношение воли и разума — всё это в одну ночь рассыпалось в прах, разбитое его же собственным, низменным, «животным» поведением. Он стоял, опершись о холодную раковину, и слушал, как за стеной постукивают колёса уезжающего экипажа — словно сама жизнь уходила от него, оставляя наедине с невыносимой тяжестью совершённого. Выйдя из ванной, он быстрыми, почти механическими движениями натянул чистое бельё и старый сюртук, не глядя на спящего Аркадия. Ему нужно было бежать. Не из этого дома, а от самого себя, от давящей тишины комнаты, от памяти о вчерашнем падении.   Он вышел на улицу, и первые лучи солнца ударили ему в глаза, заставив поморщиться. Воздух был чист, прохладен и безжалостно свеж. Он зашагал прочь от дома, не разбирая дороги, глуша внутренний хаос ритмом шагов. Но куда бы он ни шёл, мысли настигали его, жужжа, как рой ос. «Он видел меня... Видел распад. Видел ту самую грязь, что я отрицал в других. В нём. Теперь он знает. И это знание — стена между нами». Он прошёлся по пустынным улочкам усадьбы, но их ухоженность вызывала в нём тошноту. Он свернул в поле, где мог дышать полной грудью, но и там его преследовал собственный стыд. «Нигилизм... Какое ребячество! Всё это — пыль, пока не проснутся инстинкты. А они — сильнее. Грязнее. И против них у науки нет сыворотки». Он остановился у старого колодца, схватился за холодное, шершавое бревно сруба. Физическая усталость начала брать верх над душевной, и в этой усталости родилась горькая, кристально ясная мысль: «Всё кончено. Наша дружба... всё, что было между нами... отравлено. Я сам её отравил. Вчерашней слабостью. Этим... животным порывом». Он больше не мог отрицать очевидного. Он сломал единственное, что, возможно, имело для него ценность. И теперь ему оставалось лишь одно — принять последствия. Но как принять то, что выжигает душу? Он повернулся и медленно, с поникшими плечами, пошёл обратно. Бегство не удалось. От себя не убежишь. Теперь ему предстояло самое трудное — встретиться с Аркадием. И взглянуть в глаза тому, кого он чуть не уничтожил. Возвращаясь к усадьбе тяжёлыми, усталыми шагами, Евгений нехотя поднял голову и замер. Из-за поворота липовой аллеи появилась Анна Сергеевна Одинцова. Она была одна, в простом утреннем платье, и в руках у неё была книга. Их взгляды встретились, и избежать друг друга было невозможно. Остановившись, она окинула его внимательным, спокойным взглядом. Её глаза, казалось, видели всё: и следы бессонной ночи, и внутреннюю борьбу, и тот самый стыд, что разъедал его изнутри. — Евгений Васильевич, — произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. — Вы уже на ногах. Я рада, что лихорадка отступила. Вы себя чувствуете лучше? Её вежливость была безупречной, но в ней сквозила та самая снисходительность, которую Базаров ненавидел больше всего. Он почувствовал, как по спине пробегают мурашки. — Благодарю, Анна Сергеевна, — ответил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. — Вполне сносно. Организм справляется. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, и напряжённое молчание между ними гудело, как натянутая струна. — Аркадий Николаевич, — наконец промолвила Одинцова, глядя куда-то мимо него, вглубь сада, — был очень обеспокоен. Он провёл у вашей постели почти всю ночь. Эти слова ударили Евгения больнее, чем любое прямое обвинение. Он представил Аркадия, не спавшего из-за него, и его охватила новая волна стыда. — Да, — коротко бросил он, сжимая кулаки в карманах сюртука. — Он... человек крайне впечатлительный. Склонен преувеличивать. Анна Сергеевна слегка наклонила голову. — Или просто обладает тем, что иные называют дружеской преданностью, — парировала она мягко, но неотразимо. — Редкое качество. Его стоит беречь. Она сделала лёгкий жест рукой, будто отпуская его. — Не утруждайте себя слишком. Отдых — лучшее лекарство. И, кивнув, она медленно пошла дальше по аллее, оставив его стоять одного с гложущей душу мыслью, что она всё видела насквозь. Её слова «беречь» прозвучали для него не советом, а приговором. Он понимал, что уже безвозвратно потерял то, о чём она говорила. И от этого осознания холодный утренний воздух показался ему ледяным.                                                                                   * Зайдя внутрь, он увидел уже одетого Аркадия. Тот стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в сад, но по напряжённой спине было видно – он ждал. Ждал этого момента. Щёлкнуть замком было громче, чем выстрел. Аркадий медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза подёрнуты усталостью, но в них не было ни гнева, ни упрёка. Лишь глубокая, взрослая усталость и что-то похожее на жалость. Это молчаливое понимание жгло Базарова больнее криков. Повисла тяжёлая, гулкая тишина. Никто не знал, с чего начать. Как говорить о том, что словами не выразить? Первым не выдержал Аркадий. — Я... я поеду к отцу сегодня, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону от Евгения. — Мне кажется... так будет лучше. Евгений кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его горло сжалось. Все его нигилистические догмы разбились о простоту этого заявления. «Так будет лучше». Он понимал, что это не бегство Аркадия, а акт милосердия. Пощада. — Да, — сипло выдавил он наконец. — Так... будет лучше. Ещё одно молчание. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, разделённые целой пропастью вчерашней ночи. — Евгений... — Аркадий сделал неуверенный шаг вперёд, его голос дрогнул. — Ты... выздоравливай. Это было прощание. Не «прощай», а «выздоравливай». И в этом слове была вся непрошенная, невысказанная нежность и боль, которые они оба не смели назвать своими именами. Базаров лишь снова кивнул, сжав челюсти. Он боялся, что если откроет рот, то произойдёт что-то необратимое – либо закричит, либо разрыдается. Аркадий посмотрел на него последний раз – долгим, прощальным взглядом, в котором было всё: и страх, и прощение, и недоумение, и боль. Потом развернулся и пошел к выходу из комнаты. И в этот момент, сквозь стиснутые зубы, сквозь ком в горле, Евгений буквально выдохнул, выжал из себя хриплое, надорванное: — Прости… меня. Он стоял, не в силах поднять глаз, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я ужасно с тобой поступил. Шаги Аркадия замерли. В комнате воцарилась тишина, напряженная и звенящая. Затем он медленно повернулся. — Ничего, — тихо сказал Аркадий. Его голос был удивительно мягким. — Ты же не контролировал себя из-за сильной лихорадки. Всё вылилось разом. Я не держу на тебя зла. Он сделал несколько шагов и, не говоря больше ни слова, просто обнял Евгения. Крепко, по-братски, закрывая собой всю вчерашнюю боль, стыд и ярость. Евгений замер, пораженный. Он явно не ожидал этого — ни прощения, ни этого объятия. Вся его броня, все его нигилистические догмы рассыпались в прах перед этой простой человеческой добротой. Его тело сначала напряглось, а потом обмякло. Он глухо всхлипнул, и по его щекам, впервые, может быть, с детства, потекли слезы — горькие, очищающие. Он обнял приятеля в ответ, цепко, словно боясь, что это лишь мираж. — Но… все же, это сделал я… — прошептал он в его плечо. — Забудь об этом, — успокаивающе проговорил Кирсанов, по-дружески хлопая его по спине. — Всё хорошо. Они постояли так еще мгновение — два друга,а может, так и не ставшие друзьями, но нашедшие в этот миг что-то более важное — понимание. — Поедем вместе, — наконец сказал Аркадий, осторожно высвобождаясь из объятий. Евгений кивнул, смахнув с лица влагу рукавом. — Вместе, — тихо согласился он. И в этом слове была не только договоренность о дороге, но и молчаливая клятва — никогда больше не позволять демонам в своей душе разрушать то хрупкое, что между ними оставалось.