Человек Рядом со Мной

Дальше становилось только хуже. И это «хуже» началось с того, что следующим утром рука снова отказалась повиноваться. Просто не поднималась выше трети от нормального размаха – и всё. И разминание не помогало. Казалось бы, те же движения, что делал человек, но нет, не работало. Наверное, дело было в том, что тот давил сразу двумя руками, как бы с двух сторон. Благо, вторая рука не подводила, вполне спокойно заменяя правую. Оригинал был амбидекстером. Конечно, только начав пить желатин, глупо ожидать мгновенного результата. Но облегчения всё не наступало, как не мни и что не пей. За весь день никакого прогресса. А вечером Акари морщился, приседая над грядками. И считал, что делает это незаметно. После обнаружения обширной ссадины, прикрытой длинными шортами – последствия спешки прошлым вечером – этот самоотверженный был строго отчитан и отправлен домой. Правду пришлось чуть не выдавливать, она оказалась ожидаема. В лесу темнеет быстрее, а сочетание «бег-невнимательность-корень» позволяло навернуться и в светлое время, что уж говорить о подступающей темноте. Потому Акари и отравился домой ещё до сумерек, в назидание лишённый ужина. За вредительство себе вроде как ради зелени. Ну и чтобы дошёл засветло, при том, что скорость шага снизиться из-за повреждения. Возмущение и прочее положено испытывать только людям, но они были столь велики, что произошедшее с рукой забылось напрочь. Напомнив о себе только когда человек уже ушёл. Ничего, это не боль, можно потерпеть. Сон стал беспокойным и неглубоким, всё не получалось нормально отключиться. Плечевой сустав беспокоил слишком сильно. Ещё одно утро, ещё одна попытка размять и растереть в точности как это делал человек. И снова провал. Понимание, что и правда нужны две руки в правильном месте. Смирение, ожидание. Но вечером тот не приходит, в кои то веки прислушавшись и оставшись дома, лечиться. В сумме проходит три световых дня, прежде чем на четвёртое утро человек приходит снова. Его встречают обычным выражением лица с намёком на улыбку уголками губ. Оригинал никогда так не улыбался, именно поэтому оно, это выражение, и было принято для постоянно использования. Но главное: ни намёка на то, что последние две ночи сон превратился в пытку, а дискомфорт в плече усиливался с каждым часом. Или так казалось. Сустав оставался в сносном состоянии только благодаря физической невозможности воспалительного процесса. Когда его попросили, человек справился на раз, сорвав с губ облегчённый вздох. Непроизвольный, слишком приятно оказалось избавиться от неудобства. – Сайто, это уже проблема. Даже желатин тебе явно не помогает. В конце концов это просто опасно! – пытался обратиться к разуму. И чувству самосохранения. Смешно, оно ведь присуще только людям и другим живым существам. При отсутствии в организме хряща как такового, глупо было надеяться, что желатин поможет. Зато теперь точно известно, что это не то вещество, которого не хватает телу. – Ничего опасного. Это может оказаться сезонным, как при ревматизме. – говорить что угодно, лишь бы он не думал дальше и глубже. – Сайто, какой ревматизм, тебе всего!.. А сколько тебе, кстати? – задумался, что не знает возраста. Ни роста, ни веса, ни фамилии… Недоумение и опаска проскользнули во взгляде, но быстро сменились привычным выражением. – Мне семнадцать. – получилось с долей грусти. Пусть он думает что угодно, до правды всё равно не догадается. Верно, семнадцать. Было есть и будет, старение не предусмотрено. А вот износ… Может, начавшие сдавать суставы, которыми больше всего пользуешься, только «первая ласточка»? Кто-то где-то случайно или намеренно понизил предел прочности, каким-то образом повысив износ… а что, логично. – Так ты старшеклассник? – удивился, будто никогда об этом не думал, человек. А может, и правда не думал. – Был им. – кивок сопровождается достаточно выразительным взглядом, чтобы пресечь дальнейшие расспросы. Зато человек уже не думает о предыдущем вопросе. Нет, к нему придётся вернуться, если неприятности продолжаться, но хотя бы не сейчас. Затем последовал осмотр ноги Акари – заживление шло полным ходом. Просто ссадина, синяк и то выглядел страшнее самого повреждения кожи. – О, сегодня овощная икра! Как та, что ты себе закатываешь. – обрадовался человек, увидев свой завтрак. Про банки знал, ведь в хождении по дому его не ограничивали. Зачем, если нет ничего подозрительно? Ничего необычно выглядящего. А то немногое, что стоило прятать, либо смотрелось совершенно безобидно, либо хранилось в потайных ящиках. – У меня в банках чуть другая. – чистая правда. Всё точно по науке оригинала: максимум правдивости там, где это возможно. Такова карма, судьба или ещё что-то, становящееся причиной подобного положения дел… Не только оригиналу приходится врать тем, кто дорог. Из страха, что настоящее положение дел не примут или это принесёт сложностей больше, чем умалчивание. – Надеюсь однажды попробовать. – с этими словами Акари принялся за еду. – Могу и для тебе закатать пару банок. Если хочешь. – он хотел. По глазам видно, ведь ответить словами, когда рот занят любимой пищей, невозможно. Вот и выражал взглядом. – Было бы замечательно, Сайто! Спасибо! – заранее поблагодарил, причём с таким воодушевлением, что возникало неловкое чувство приязни и желание не обмануть таких надежд. Снова чисто человеческие переживания. И почему всё так сложно? – Обращайся. И нет, это меня нисколько не затруднит. – ответ на упреждение, ведь он спохватился и бросил виноватый взгляд на постоянно подводящую руку, явно думая, что не стоило бы нагружать. – Если так, то ладно. – всё ещё выглядел сомневающимся. – А хочешь, вместе сделаем? Будешь внимательно следить, чтобы я не перетруждался. – это предложение получило горячую поддержку человека. Причём настолько, что он с утроенной скоростью смёл всё с тарелки, сам её помыл и поставил на место, после чего жадно воззрился в ожидании. Итого целый день ушёл на закатку. Акари, никогда раньше таким не занимавшийся, был в полном восторге. По его словам, это походило на какое-то священнодействие. Исправно выполнял всё о чём его просили, собирая овощи на огороде, старательно отмывая их, вырезая семена, снимая шкурку и избавляясь от «хвостиков» с обеих сторон. Конечно, для него рецепт «икры» был модифицирован с учётом любви к некоторым приправам, но в общем остался тем же. По сути, человек всё делал сам. С удовольствием и радостью, чуть потускневшей, когда после обеда процесс заготовки ещё не закончился. Но его энтузиазма хватило до конца. И на помол всех ингредиентов, и на их варку с поминутным добавлением специй, и на стерилизацию банок с крышками перед закаткой. Только с самим процессом заворачивания крышек ему понадобилась помощь – несведущий, впервые занимающийся подобным, он просто не знал, как именно это делается. После примера продолжил уже самостоятельно. К ужину Акари был полностью вымотан. Нет, порывался ещё помогать с готовкой вечернего приёма пищи, но настолько вяло, что на него просто махнули рукой. Это было несложно в отличии от приготовления консервации. Сейчас банки, завёрнутые в несколько слоёв полотенец и одеяло, стояли на отдельном столике и человек то и дело бросал в сторону этого бесформенного комка гордые взгляды. А всего-то четыре банки по пол-литра получилось. Но зато над кастрюлей он вздыхал так, будто пытался впитать в себя весь аромат. После этого они расстались. Будучи занят, человек не обратил внимания на отсутствие «оправдательных перекусов», но это при необходимости можно списать на ту же самую занятость. Всё же закатка – дело ответственное. Да, ответственность. Оригинал был мастак находить оправдания и выдавать за правду как ложь, так и полуправду, умело играя постановкой вопроса и оказывая необходимое давление психологическими рычагами. Да, мастак… иногда хотелось всего этого не уметь и не знать, но от столь полезных навыков никак нельзя отказываться. Их наличие ни разу неудивительно в тех условиях, в которых находился оригинал. Ну, теперь-то ему должно стать попроще, со всё знающим и понимающим, принимающим его целиком и полностью человеком. Этот парень… восхищал даже когда был мелким. Мейтантей… знать чувства этих двоих друг к другу, видеть их, участвовать в них… было познавательно. Будоражило. А ещё… ещё это было очень больно. Когда человек, сидящий напротив, думает не о тебе, видит не тебя, а его, того кем ты не являешься, кем тебе никогда не стать… и ты понимаешь, что его чувства направлены не на тебя, никогда не на тебя, ты – замена, жалкий подражатель, которому никогда не стать оригиналом. Чувствовать в ответ всё то, что испытывал бы оригинал, тянуться, но видеть, как тебя отвергают – в каждом жесте, в каждом взгляде… очень больно. Видеть, как желают того, кем тебе никогда не стать, того, кто не ты. Невыносимо. Мысли о старых душевных ранах заняли всё время перед сном. Есть ли душа у этого тела – тот ещё вопрос. Сердца нет точно, есть десятки крохотных сокращающихся участков в крупных сосудах, обеспечивающие закольцованное движение даже не крови, а скорее лимфы. Почти прозрачная жидкость чем-то напоминающая древесный сок, в какой-то мере им и являющаяся. Не человек, совершенно точно. Странно такому существу испытывать чувства. Но они есть. Всё равно есть, сколько бы не повторялась мысль, что их не должно быть. А затем остаточные мысли исчезли, поглощённые тьмой забвения. Наконец-то полноценного сна.