Прости
***
«Кому прочесть решайте сами. Если вообще будете. А похуй. Пишу потому что молчать уже не могу, а кричать некому. Да и рот уже не поворачивается. Вы уж там разберётесь, шо к чему. Дело моё сука закрыто. Одно, ебаное, дело. Приговор – высшая мера. Приведен в исполнение самим же собой. Вы не смотрите, шо я тут бухал как последний торчок. Жизнь, сыграли? Я проиграл.Пишу этот блядский рапорт по делу моей жизни. Дело безнадёжное, к закрытию.
Всё пошло по пизде, когда Маруся умерла. Ты её не знал. А я после этого как в тумане года два ходил. Дело Фишера. Мразь... это ж надо было столько детей в землю закопать. Я после того дела по ночам спать не мог. В глазах всё время эти... ну, короче, пиздец. Потом эти пять лет. Пять лет, блять, перерыв. Думал, оклемался. Думал, жить научился. Не всё же дерьмо, да? Бля даже собаку завёл. Овчарка конченая. Целыми днями хвостом виляет, радуется, дурак. И вот он сейчас там, на кухне сидит. И смотрит на меня. А я смотрю на него и понимаю: я даже перед этой дворнягой говно. Потому что опять в этой ебаной яме оказался. Той самой, откуда пять лет выбирался.
Блять, как по писаному это письмо. Женщина. Детей украли. Муж на выкуп, на машине и вдребезги. Ну, думаю, вот он, шанс. Настоящее дело. Может, и себе докажешь, что ещё не законченый мудак.
Курортный. Приезжаю и встречает меня пацан. Ваня-следователь, говорит. Щенок, глаза горят. Ну, думаю, ладно, хоть не распиздяй, раз встретил.
А на деле-то мы уже всё проебали. Пока этот щенок мне дорогу показывал Софья Ершова, та самая женщина, что письмо писала... она уже висела. На мосту висела. А младшая дочь её, сопля ещё, в сумке задохнулась. Два трупа. Две, блять. Мать и дитя.
Трагедия. Проебались. Страшно, больно, да. Но ребёнок-то ещё один остался. Старшая. Живая. Её найти надо. Вот на этом и сосредоточились.
Только Ершову убили. Нормально так, профессионально. И на ней не остановились. Убийства продолжились. А мы... мы как слепые котята. Ни одной, блять, зацепки. Ни одной нахуй. Ноль. Пустота. Нихуя. Тишина. Как в склепе.
А Ваня... а он оказался умным. Проницательным. Выпить вместе могли, шлялись. Никому за пять лет про Марусю ни слова, а ему выложил. Думал, нашёл если не друга, то уж брата по оружию точно. Опору.
А он смотрел на меня своими ясными глазами и кивал. А я че? А я верил. И вот из-за этого ублюдка... из-за того, что я повёлся на его личину... Ершову убили, и убийства продолжились. А мы... мы как будто ходили по кругу, под его чётким руководством. Ни одной, зацепки. Ноль. Пустота. А он всё водил меня за нос, подкидывал версии, которые вели в тупик. А я верил блять.
Райкина. Надежда. Начальник милиции курортного дерьма. С первого дня как кошка с собакой. То ли из-за характеров, то ли потому что в друг друге самих себя узнали — по уши в работе, в сигаретах и в этом сука одиночестве. Нашла она ту, старшую. В душе не гребу как. По-моему, просто по всем своим мусорским связям надавила, подняла на уши весь городишко. Сделала то, что не смог я. И вот тогда... тогда я её в кафе пригласил. Просто позавтракать. По-человечески. Не как.., а... не, хуй его знает как.
Блять... она ОПОЗДАЛА. А я, великий гордый мудак, я не дождался. Решил, что меня, как пня, выставили. А она ПРИШЛА. Минуты через три, как я ушёл. И просидела там час.
Я узнал об этом... перед смертью сказала.
Тогда я наткнулся на другую. Девчонку. На пляж вывезли и.. Не, не знаю. Деньги она у него украла что ль. Его, тварь, отпинал, её отправил... а сам думал вот, Боков, не всё же ты говно, кого-то и спас сегодня.
А на деле вышло, что из-за своего гонора, из-за своей обидчивости я проёбываю последний шанс. Шанс на... на ну хоть какое-то человеческое тепло. На нормальный взгляд. На завтрак в кафе. Бля короче. Пока я героем на пляже прикидывался, моя единственная надежда сидела за столиком одна и, наверное, думала, что кинул.
А потом появилась Люба. Та самая, с пляжа. С ней всё было просто. Ну она весёлая, простая, без заморочек. И принципов. Похабные шутки, пошлые намёки. Казалось, идеально. Пыль в глаза. Самому себе.
С Любой можно было трахаться и бухать.
Но мне почему-то хотелось другого. Сесть где-нибудь на кухне, ночью. Чай, сигареты. И говорить. Не стебаться, не колоть, не работать. А говорить. Просто о жизни. О том, как дерьмо в голове не помещается. О том, как хочется иногда просто молчать с кем-то, и чтобы это молчание не было пустым. Чтобы оно было общим.
Вот этого с Любой не было. Да я ей такого и не предлагал. Боялся, наверное. Или понимал что нахуй ей это не надо. А Наде... я почему-то думал, что ей это может быть надо. Что мы могли бы.
Поговорили как-то. После того, как она....
Она ушла, а я бухать с Ваней. Он тогда свою жену взял, а я Любу.
И вот тогда-то всё и вылезло. Оказалось, этот ублюдок трахает ее. Деньги ей платит, а она за эти деньги с ним и койку делит. И мне-то, вроде, похуй должно быть. Мы же с ней просто в игру играли. Ан нет. Включился собственник. Не от чувств, я ж не идиот, чувств к ней никаких не было. А вот... заигрался. Повёлся на свою же хуевую постановку. Подумал, что раз уж я её в свой спектакль вписал, так она теперь ,,моя". И вот это осознание, что я не только в деле разява, не только в дружбе, но и в этой, ебаной, наигранной любви тоже петух последней категории... Наверно это все таки был последний гвоздь. После этого уже ничего не осталось. Ни капли самоуважения. Одна ненависть. И к нему, и к себе любимому.
И вот мы сидим за стойкой бара. А она... она говорила. Она в пространство плевала те слова, что внутри комом стояли. Говорила про то, как сдохнуть хочется, просто чтобы всё наконец закончилось. Как этот ком в горле мешает дышать. А я, вместо того чтобы просто послушать, как последняя сволочь, начал с ней в у кого хуже играть. В «а вот у меня...». Ну и проиграл.
Я тогда, от обиды пазл начал складывать.
Сидел в этой конуре, бухал, и перед глазами всё всплывало. Ершова. Потом другие трупы. Все чистая работа. Ни следов. Ни свидетелей. Как будто призрак ходил и душил. А рядом всегда был ОН. Ваня. Милый, полезный Ваня. Который подкидывал версии, которые вели в никуда. Который аккуратно отводил глаза. Который знал всё, что знал я. И даже больше.
Я не знал, как он это делал. Не знал, был ли он один или у него был черт на побегушках. Мне уже тогда и не важно было. Ваня. Все нити. Все смерти. Да бля все.
А потом был тот день. Тот ёбаный день, который я вырежу из памяти, если смогу. Нет. Он со мной навсегда. Взял его под руку, как друга. Повёл на допрос. Не сознаётся. Глаза чистые, как у агнца. А Райкина... Надежда...Надежда... Она встала на его сторону. Говорила, что я ревнивый параноик, что у меня крыша поехала. Смотрела на меня с брезгливостью. А я-то думал... да хуй я там думал. Потом сообщение, дескать, украли ребёнка. Мы поехали по координатам. Второй Ваня. Близнец. Такой же, только в глазах пустота и смерть. Ебать я тогда прихуел. И тут всё поехало в пизду. Надо было ещё тогда, когда я держал этого урода на прицеле, мозги ему разнести. Но я не стал. Я подпустил его к брату. А они твари... они не дураки. Они не собирались никуда уезжать. Они планировали всех нас тут же и прикончить. И Надю, и ребёнка, и меня. Пока перезаряжал пистолет, эта дура бросилась на него. Под пулю. Грохот. Всё замедлилось. Выстрелил. Попал в Ваню. Обоих на месте.
Пуля в солнечном сплетении. Дышит. Шансы есть, если быстро. Только мы хер знает где, на хуях мира, в ебаной черте города, куда скорая будет час ехать, если вообще доедет. Успел. Спасли. Кома. Что дальше — никто не знает.
Я прошатался, пробухал всё это время. А она выжила. А я... я так и не решился к ней заявиться. Не знал, что сказать.
Потом набрался сил, набрался храбрости, купил роз этих, дурацких. Пришёл. Не знаю, что они должны были значить. Спасибо, что жива? Побудь со мной? Мне тебя не хватало? Да хуй там. Ничего они не значили. А для неё они и подавно ничего не значили. Посмотрела на меня, как на пустое место. Взяла и прошла мимо. Даже не сквозь, а как будто я столб у входа.
Надю из ментовки выгнали. Ну другого исхода ждать и не стоило. Год под боком маньяка держала. Выгнали. С позором.
Она — человек. Всего лишь человек. С тем самым комом в горле, с беспросветным одиночеством и тоской за спиной. А единственное, что у неё было — работа. Смысл. И того не стало.
Она когда потом позвонила... мне так легко стало. Как будто отпустило внутри что-то. Будто мы снова в том баре сидим, и между нами нет ни трупов, ни предательства, ни этой всей ебаной круговерти.
Знать бы только причину того звонка. Помощи она просила.
Сначала молчали. Потом говорили. Как с человеком. О том, что на душе, что болит. О сердце, что ноет. Я сказал, что мне тепло. Что не отпущу. Бля на самом деле такую хуцню нес. Но наверное... искренне. Она молча легла на грудь. Прижалась. Так и уснули.
Я не знал, что она прощается. Не знал, что через четыре дня окажусь у креста.
Тридцать два года. Блять ей тридцать два года было. Всё.
Всё. Кончил. Сдаюсь.
Меня тут найдут. В кармане – конверт. Там деньги. Всё, что осталось.
Сделайте с этим две вещи, последние, о которых попрошу.
Первое. Отдайте Шо в руки. Не просто добрые. В надёжные. Чтобы его не выбросили, не предали. Чтобы ему было тепло. Чтобы хоть кто-то из нас был в порядке.
Второе. На оставшееся поставьте ей памятник. Простой. И чтобы на нём были гвоздики. И слова:
«ПРОСТИ.
МЫ ОБА ПРОИГРАЛИ.»
Боков. Тот, кто наконец-то сделал что-то правильное.»
*** Лицо, которое и при жизни редко озаряла улыбка, застыло в посмертной маске сурового, почти что укоризненного спокойствия. Морщины у рта и между бровей, прорезанные годами усталости, так и не разгладились, оставив его похожим на самого себя — вечно недовольным, вечно хмурым, вечно несущим на себе груз, который в итоге оказался неподъёмным. В кармане его поношенной куртки нашли плотный конверт. Внутри — пачка потрёпанных купюр и несколько исписанных листов, где отчаяние смешалось с матом, боль — с покаянием, а любовь — с ненавистью. Просьбы, изложенные в них, были исполнены лишь отчасти. Собаку, дрожащую от голода и страха, приютил один из участковых, вечно возивший с собой в патрульной машине пачку сухого корма. А деньги на памятник так и не понадобились. Его похоронили тихо, без почестей. Как и просил когда-то в своей записке — без цирка, без фальшивых речей и пошлых цветов. Просто опустили гроб в сырую, промёрзшую землю. И положили его рядом с Марусей. В Москве первая любовь, в Курортном последняя надежда, и он между ними. Человек, который так и не смог никого уберечь.
