Странные чувства психа

Ночная исповедь в хижине Холодный воздух хижины пропитался запахом сосны, пота и чего-то остро-сладкого, непривычного. Миги стоял на коленях, чувствуя, как горячая горечь на языке медленно растворяется в слюне. Он сглотнул, и спазм прошел по горлу, но не от физической боли, а от осознания — он это сделал. Проглотил. Подчинился. — Мой послушный мальчик, — Дали провел большим пальцем по его опухшей нижней губе, смазывая остатки влаги. Его голос был подобен шороху змеи по сухим листьям — ласковым и опасным одновременно. — Видишь, как просто? Когда не сопротивляешься течению. Миги не видел. Он видел только отсветы фонаря в темных, бездонных глазах брата, в которых его собственное отражение казалось крошевым, размытым пятном. Его тело дрожало мелкой, предательской дрожью — не от холода. Изнутри разливалась странная теплота, тяжелая и густая, как патока. Он хотел, чтобы это закончилось. Но какая-то другая часть его, глубокая и постыдная, сжалась в ожидании внутри живота. — Дали… — его собственный голос прозвучал хрипло и чужо. — Довольно. Ты сказал… — Я сказал, что сегодня не будет больно, если ты будешь послушным, — перебил старший, вставая и отбрасывая тень, которая целиком накрыла Миги. Его пальцы впились в светлые волосы младшего, не больно, но неотвратимо, заставляя того запрокинуть голову. — Но я не говорил, что закончил. Руки Дали скользнули с его волос на плечи, а затем резко рванули вниз, заставляя Миги вскрикнуть и упасть грудью на холодные половицы. Шероховатая древесина впилась в обнаженную кожу. — Лежи. Не двигайся. Миги замер, прижав горящую щеку к полу. Он слышал, как Дали снимает с себя остатки одежды — шелест ткани, мягкий стук ремня о пол. Затем шаги. Они обошли его, остановились сзади. Миги зажмурился, предвосхищая удар, боль, унижение. Но вместо этого на его поясницу легла ладонь. Горячая, тяжелая. Она медленно провела вниз, по дрожащей линии позвоночника, к началу ягодиц, застряла на резинке его последнего укрытия — простых хлопковых трусов. — Сними, — приказал Дали, и в его голосе не было места для обсуждения. Руки Миги повиновались раньше, чем успел восстать разум. Он стянул ткань, сбросил с ног, и холодный воздух хижины ласково обжег его всюду. Он был полностью обнажен. Беззащитен. Ничего, кроме быстрых ударов собственного сердца, отдававшихся в висках. Дали опустился на колени позади него. Миги почувствовал прикосновение ко лбу — брат приложил его к собственному колену, зафиксировав положение. — Расслабься, — это не было просьбой. Это был заклинание, произнесенное прямо в ухо губами, которые чуть коснулись раковины. — Сегодня… будет иначе. Пальцы, смазанные чем-то маслянистым и холодным, прикоснулись к самому сокровенному, неподготовленному месту. Миги вздрогнул всем телом, мыча сквозь стиснутые зубы. — Дали, нет… не… — Тише. Дыши, — старший брат не слушал. Его палец, настойчивый и неумолимый, начал медленно входить, растягивая, наполняя непривычным ощущением плотности и жжения. Миги закричал, но крик застрял в горле, превратившись в прерывистый стон. Слезы выступили на глазах, затуманивая пол и ноги стола вдали. Боль была острой, яркой, разрывающей. Но… пальцы Дали не спешили, двигались с мерзкой, проникающей нежностью, разминая, привыкая. И сквозь боль, как сквозь ледяную корку, начало пробиваться другое чувство — пугающее, незнакомое тепло, которое заставило бедра Миги непроизвольно податься навстречу вторжению. — Видишь? — прошептал Дали, и его дыхание стало чаще. Он добавил второй палец, и Миги завыл, впиваясь ногтями в деревянный пол. — Твое тело… оно понимает. Оно жаждет этого. Гораздо лучше, чем твой упрямый разум. Это была правда. Противная, ужасающая правда. Где-то в глубине, за барьером страха и отвращения, что-то пробуждалось и тянулось к этим грубым прикосновениям. Его плоть сжималась вокруг пальцев брата не только в сопротивлении, но и в каком-то диком, извращенном объятии. Пальцы ушли. Миги беззвучно выдохнул, но облегчение было мимолетным. На их место прижалось нечто большее, твердое, обжигающе горячее. Дали наклонился над ним, всем весом придавив его к полу. — Сейчас, — его голос сорвался на низкий, хриплый рык. — Сейчас ты будешь полностью моим. Он вошел. Медленно, с нечеловеческим самообладанием, разрывая, заполняя, утверждая. Миги закричал по-настоящему — тихим, сорванным криком полного захвата. Мир сузился до этой точки невероятного давления и жгучей боли, переплетающейся с тем самым постыдным, растущим внутри теплом. Дали замер на мгновение, давая ему привыкнуть, и это ожидание было хуже любого удара. — Миги… — прошептал он, и имя прозвучало как проклятие и ласка в одном слове. И он начал двигаться. Сначала медленные, глубокие толчки, каждый из которых заставлял тело младшего вздрагивать и скользить по полу. Потом ритм ускорился, стал жестче, безжалостнее. Сквозь шум в ушах Миги слышал собственные стоны, переходящие в нечто похожее на рыдания, и тяжелое, прерывистое дыхание брата у себя над головой. Руки Дали сжимали его бедра так, что обещали синяки, прижимали, не давая вырваться. И он не хотел вырываться. Парадоксальное, всепоглощающее чувство овладевало им — боль стала острой специей, страх — темной пряностью, а власть брата над его телом — единственной незыблемой истиной в рушащемся мире. — Ты чувствуешь это? — Дали вогнал его особенно глубоко, и Миги взвыл, чувствуя, как что-то внутри зажигается белым огнем. — Чувствуешь, как твое тело принимает меня? Как оно мне отвечает? Он чувствовал. Пусть его разум кричал о мерзости, его плоть плавилась и откликалась, подстраиваясь под каждый толчок, сжимаясь в жажде большего. Его собственное, забытое в агории возбуждение, прижатое к холодному полу, стало невыносимым. Он потерся бедрами о шершавые доски, ищу хоть какого-то облегчения, и от этого движения волна огненного стыда и наслаждения накрыла его с головой. Дали, почувствовав это, издал низкий, торжествующий звук. Его движения стали хаотичными, резкими, живот Миги бился о пол в такт этим яростным толчкам. Он одной рукой обхватил младшего за живот, прижимая его еще ближе, а другой потянулся вперед, к его напряженному, влажному члену. Прикосновение было почти невыносимым. — Кончай, — приказал Дали прямо в его ухо, и это стало последней каплей. Спазм, более сильный и всепоглощающий, чем все, что он когда-либо испытывал, вырвался из самого центра его существа. Миги закричал, тело выгнулось в судороге, цепляясь за пол, как за последний оплот реальности. Вслед за ним, с глухим рыком, наступила разрядка старшего брата — внутренности Миги залило горячей волной, отметив его изнутри. Он лежал, раздавленный, опустошенный, с бешено колотящимся сердцем, чувствуя, как в нем медленно остывает влага брата. Дали тяжело дышал, всем весом обрушившись на него, затем медленно, с едва слышным звуком, вышел. Наступила тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Дали откинулся, сел на корточки рядом. Его пальцы снова потянулись к Миги, но уже нежно, почти брезгливо, смахивая слезы и прядь волос с его мокрого от слез и пота лица. — Ну что, — его голос вернул себе привычную насмешливую нотку, но в ней слышалась хриплая усталость. — Так уж это было больно? Миги не ответил. Он не мог. Потому что правда была страшнее любой боли. Боль прошла бы. А это опустошающее, унизительное, порочное осознание того, что в самой глубине этого ада его тело нашло собственное, черное, сладострастное освобождение — останется с ним навсегда. Дали встал, потянулся. Тени на стене извивались, как живые. — Завтра, — сказал он просто, подбирая с пола свою одежду. — В то же время. Не заставляй себя ждать. Миги лежал неподвижно, слушая, как брат одевается, как шаги удаляются к двери. Он знал, что скоро ему придется встать, надеть свою грязную, смятую одежду, сесть на велосипед и ехать обратно в тот мир, где он был просто тихим, странноватым Миги, которого беспокоятся друзья. Где приемные родители спят, не подозревая, какую метку оставляет на их сыне его настоящая кровь. Но сейчас он мог только лежать. И чувствовать, как по внутренней стороне его бедра медленно, неумолимо стекает теплая, липкая капля — вещественное доказательство его падения и его нового, ужасающего пробуждения. Продолжение следует...