Гетерохромия

При 263,15 кельвинах вода

находится в состоянии льда.

Твердого, кристально чистого.

Едва хрустящего под пальцами.

Метель не жалила холодом так же остро и безжалостно, как бледно-голубые глаза незнакомца. Она била по щекам, колола мелкими иглами, была вездесуща, но не проникала глубже уровня кожи. Его же взгляд пробирал насквозь. Был хуже радиации. Достигал внутренностей — костей, нервов, сухожилий, сосудов — студил кровь, окутывал толстым слоем льда душу. И мир вокруг меня вдруг резко стал темно-синим, пусть даже за спиной алела адским пламенем громадная земная расщелина, из которой одна за другой вылетели чудовищные твари. В ушах все еще стоял оглушающий звук выстрела. Черная густая кровь поверженного крылатого монстра узкими ручьями текла по снегу к подошве моих сапог. Медленно, но настойчиво. Так, словно присягала мне на верность. Я была ее магнитом. Отвратительная картина так и осталась где-то на периферии зрения. Вне фокуса. Мое внимание не отпускал темноволосый мужчина у подножия снежного холма. Убийца или мой спаситель? Сердце сжалось от накатившего из ниоткуда странного предчувствия. Незнакомец медленно опустил пистолет. Нахмурившись, он сделал шаг вперед. Затем еще один. И еще. А я утратила способность двигаться. Полы темной шинели бились за спиной мужчины на свистящем ветру. Взгляд таких причудливо ясных даже в этой красноватой мгле глаз не оставлял моего лица. Десяток метров — и мне стало сложнее дышать. Расстояние неумолимо сокращалось — а кислород в легкие перестал поступать вовсе. Я слышала только скрип снега. Незнакомец остановился прямо передо мной. Его массивная фигура закрыла собой едва выглядывающую из-за толстой пелены облаков полную луну. По телу пробежала дрожь. — Ты ранена? — когда мужчина заговорил, с его губ сорвалось облако пара. Чуть хриплый, басовитый голос, несмотря на явное, граничащее с приказом, требование в тоне, показался на удивление теплым. Я нашла в себе силы замотать головой из стороны в сторону: — Нет. Мой тихий ответ едва продрался сквозь визг вьюги. Мужчина вновь выдохнул, а затем его взор бегло скользнул по моей фигуре. Чувствуя себя под микроскопом, я тоже опустила глаза. На темно-серой ткани униформы виднелась кровь. Пятна. Разводы. Подтеки. Множество. Откуда? В груди кольнуло, и я вскинула голову. Незнакомец, чуть прищурившись, вновь рассматривал мое лицо. Я успела заметить лишь, как углубились морщинки в уголках его глаз, прежде, чем пространство погрузилось в темноту.

***

Теперь лед ассоциировался со злостью. Страхом. Непониманием. Несправедливостью. И болью. Висок протяжно заныл, стоило мне вновь встретиться взглядом с тем, кто оставил мне столь великодушный подарок. Дмитрий. Чуть ранее Каин, провожая меня сюда, назвал его Генералом. У обладателя пронзительных светло-голубых глаз появилось имя. И звание. Почему-то я выдохнула. Для гнева, ярости, презрения, тревоги нужна была конкретика. Адресат. Теперь он у меня был. Около двух метров в высоту и черт знает сколько килограмм мышечной массы. Одни бицепсы, вероятно потянули бы на десяток. Мужчина представился сухо — почти отмахнулся. Наверное, не любил формальности. Или считал, что все ясно без слов. Он. Здесь. Главный. Точка. И так понятно. Или же, возможно, Генерал просто не видел смысла любезничать конкретно со мной. Не думал, что я достойна сверхусилия. Не старался. Любой из вариантов вызывал неприятное беспокойство, которое вынуждало неосознанно ерзать на неудобном деревянном стуле, пытаясь сохранить идеальную осанку. Извинений за удар рукоятью пистолета тоже не последовало — только обоснование его необходимости, которое казалось мне совершенно абсурдным. От мужчины волнами исходило недоверие. Он считал меня угрозой. И я не могла понять почему. Если кто-то в этой комнате и был способен убить другого по щелчку пальцев, то явно не я. Дмитрий. Имя генерала стучало в голове мигренью. Вспомнилось, что мне не раз доводилось слышать его в здешних краях, но впервые оно вызывало такое напряжение. До дрожи в пальцах. До желания скрыться. Спрятаться. До истерзанной заусеницы на большом пальце. Небрежно откинув несколько спадающих на лоб темных прядей, Генерал сел за стол напротив меня. Спина прямая. Подбородок — вверх. Поза — повелительная. Даже сейчас. Руки мужчина держал сверху. Ладони были сжаты в кулаки. Казалось, будто он готовится к чему-то. Неприятному. Тяжелому. Не зная, чего ожидать, я переборола себя и вновь всмотрелась в его лицо — в глаза, что обожгли меня холодом до самых костей. Теперь они были другими. Пустыми. Будто кто-то вынул из них жизнь, оставив только два ровных осколка льда. Спустя мгновение Дмитрий заговорил. …Сибирь ушла под землю…       …Три года назад…             …Никто не выжил…                   …Тебя считали погибшей… Потерянные 1095 дней жизни уместились в четыре коротких фразы, принять которые было невозможно, потому что это означало бы расписаться в собственном безумии. Как можно забыть три года? Верить в происходящее не хотелось, но и отыскать хоть одно возражение я не могла. Слова Генерала столкнулись с абсолютным вакуумом в моей голове, оставив меня один на один с ужасной картиной реальности, частью которой мне совсем не хотелось быть. Голос мужчины был все так же лишен любой эмоций. Он не жалел меня. И не пытался смягчить удар. Просто озвучил статистику. Я была для него не человеком, а лишь строчкой в отчете. Потерянной единицей, по ошибке вернувшейся из небытия. И Генерал должен был знать, как мне это удалось. Прямо сейчас. Немедленно. Он давил. Напор нарастал. Стремительно. Как типично. Для военного. Все они такие. А этот — еще и премиум-комплектация. Идеальная. Едкая мысль утонула в тумане, который начал стремительно застилать мои глаза. Кабинет расплывался, темнел, множился, оборачивался вокруг своей оси. Тело вопило о чем-то. Чувство, которое я не могла вспомнить, прорывалось наружу, но безнадежно утихало где-то внутри, не находя выхода. Зато на его место приходили знакомые с детства паника и обида. А взявшаяся из ниоткуда, совсем не свойственная мне обжигающая, затмевающая собой все, ненависть сдавила горло. В один момент я затравленно сидела на стуле. В другой — уже сжимала холодное стекло разбитого стакана, склоняясь над столом Генерала. Острые грани были направлены на него. В лицо. Сознание вернулось с новой вспышкой боли — резкой и цепкой. Запястье сжала в тиски чужая ладонь. Мужская. Твердая. Горячая. Дмитрий. Его пальцы были мозолистыми. Я не уловила момент, когда он встал и навис надо мной. Массивный. Громоздкий. Будто бы в несколько раз больше меня. Мужчина придвинулся ближе. Не давая сократить дистанцию, я уткнулась свободной рукой ему в грудь. Подняла глаза. И тут же пожалела. Он считывал меня. Без намека на интерес, без желания что-либо выяснить или выразить. Понять. Утешить. Все в нем было подчинено одной задаче — определить, полезна я или опасна. Рациональность, возведенная в абсолют. В его взгляде не было ничего другого. Ни удивления. Ни недовольства. Ни презрения. Бьющее наотмашь по лицу равнодушие. Он будто предугадал этот момент: и мои судорожные движения, и дрожащую ладонь со стеклом. Он ждал, что я сорвусь. Покажу свою слабость. И от этой его проницательности внутри вмиг открылся невылеченный гнойный нарыв. Пульс отбивал канонаду в висках, сердце неровно стучало о ребра. Тошнота подступила к горлу. В груди поднималась глухая, захлебывающаяся тревога. Я не могла дышать. Не могла думать. Не могла смириться. Пустой холод его глаз не отпускал. Мне хотелось закричать, вырваться, броситься куда угодно, только бы не быть полностью прочитанной. Не быть раскрытой. Не быть под кем-то. Снова. Не быть под ним. Не смей плакать. Слезы пришли без предупреждения. Я их не звала. Я их проклинала. Они катились по щекам предательски медленно. Слишком много всего накопилось в теле — оно не выдержало. Выбросило боль наружу так, как умело. Я сцепила зубы, чтобы не скатиться в позорную истерику. Чужое прикосновение к моему лицу было внезапным. Дмитрий зачем-то стер одну прозрачную каплю, когда она почти достигла правого уголка губ. На одно короткое мгновение его взгляд изменился. Не смягчился. Нет. Но стал темнее. Печальнее. Будто бы он вспомнил. О чем-то. Или о ком-то. Возможно, даже о себе. От мимолетного контакта моя кожа плавилась. Жест казался таким спокойным, а оттого невыносимым. Поверить в заботу, лишенную всякого участия было трудно. Я стиснула челюсть еще сильнее. — Анна не дала тебе теплой одежды? — голос Генерала будто бы стал еще на полтона ниже. — Рука очень холодная. Стальные мышцы его груди напряглись под моей ладонью. Микродвижение ударило хлыстом по спине. Пальцы, стискивающие стакан, разжались. Звук разбитого стекла был громким. Звонким. Он уничтожил вязкое оцепенение, в котором я, оказывается, пребывала все это время. Мелкие осколки покатились по полу. Отозвались в теле дрожью. Я отпрянула от Генерала. Он позволил мне вырваться и отвернуться от него. Смотреть на него дальше было слишком сложно. Его обещание забрать меня с собой и найти родных почти утонуло в гуле мыслей, что роились в голове. Я все еще ощущала след его случайного, возможно, даже вынужденного внимания. Он вжегся под кожу. Злило, что думаю об этом. Что мысленно называю его по имени. Дмитрий. Будто не понимаю природы этого человека: Функциональность превыше всего. Я была аномалией. Меня нужно было вернуть в систему. Пусть на время, пусть нехотя, но он собирался стать моим надзирателем. Проводником в новый мир, который мне не нравился, но другого, кажется не осталось. А у надзирателя не могло быть имени. Только звание. Генерал. С невыносимо холодными глазами. И удивительно горячими ладонями.

***

Совсем недавно его взгляд из-под нахмуренных густых бровей был другим — тяжелым, режущим. Он скребся наждачной бумагой по коже. Генерал будто молча приказывал: не вздумай вновь. Не шевелись. Не беги. Не пытайся. И даже мысль о сопротивлении начинала казаться глупой, нелепой, безнадежной. Он хотел отбить ее еще до того, как она возникнет. Но теперь мужчина смотрел иначе. С интересом. Не человеческим — скорее стратегическим. Под толщей инея в его глазах вспыхнула жизнь. Далекая, но безошибочная. Изменение оказалось заметным. Резким. Его невозможно было упустить. Хватило секунды, чтобы понять: Генерал, наконец-то, увидел во мне не объект и не переменную, а возможность. Ее тень отразилась на волевом, точеном лице мужчины. Его выражение стало внимательнее. Я знала этот взгляд. Слишком хорошо. Так на меня смотрели родители — в те редкие, прерывающие рутину вечного разочарования моменты, когда я была лучше других. Когда приносила идеально написанный тест, когда читала без запинки, когда замолкала вовремя, когда не мешала, когда была удобной, умной, своевременной. И вот он — тот же взгляд. Только интенсивнее. Весомее. С другим масштабом — не «молодец, А+», а «возможно, именно она спасет нас всех». Уникальность. Эксклюзивность. Особенность. То, чего я хотела всю свою жизнь. От этого внутри что-то вздрогнуло. Нечто маленькое. Грязное. Глупое. Детское. Желание понравиться. Желание быть незаменимой. Желание услышать: ты нужна. Человечеству. Всем. Мне. Пусть не из-за любви, а ради выгоды. Ради пользы. Так было всегда. Полезность — единственный язык, на котором со мной разговаривали. И вдруг стало легче. Почти… хорошо. Спокойно. Четко. Он думает, что я исключительная. Пусть инструмент. Оружие — изломанное, но такое необходимое. Не важно. Внутри поднималась теплая волна. Восторга. Триумфа. Мрачного, тяжелого и липкого. Я могу быть исключительной. Даже для него. Даже для такого, как он. Бесчувственного. Функционального. Рационального. Практичного. Циничного. Ледяного. Жестокого. Пусть думает, что я спасу мир. Пусть цепляется за это. За меня. Нужда — это ведь тоже рычаг. И если я полезна не для кого-нибудь, а самого Генерала — то уже не совсем внизу. Не совсем в тени. Не совсем под ним. Он просто еще не понял, что использование может быть обоюдным. Чтобы отталкиваться, мне надо было на что-то опереться. Например, на глыбу льда.

***

В особняке было дьявольски холодно. Один в один как в морге. На улицах Роткова — и того хуже. Казалось, что воспоминания о тепле давно покинули эти края. Возможно, я действительно умерла три года назад. После смерти трупы ведь и попадают прямиком в морозилку. Символично. Очень подходит. Этой ночью мне просто хотелось согреться. Сон не шел. Мысли не давали покоя. Тело безостановочно дрожало. Я наивно думала, что камин поможет — и он, к счастью, действительно горел в некогда шикарной, а сейчас просто слишком вычурной для постапокалиптического мира гостиной на первом этаже. Но пламя мне удалось увидеть лишь мельком. Его ласкающие потоки едва успели объять мои замерзшие руки, когда я почувствовала на себе отпечаток чужого взгляда. Генерал. Не нужно было даже оборачиваться — тяжесть его ауры уже ощущалась знакомой, но я все равно это сделала. Мужчина сидел в кресле, раскинувшись так, будто и оно, и стены, и вся эта ночь принадлежали ему одному. Свет от огня танцевал на его лице: красноватые блики играли в густых темных волосах, ложились вуалью на высокие острые скулы, на лоб, испещренный морщинами, на массивную ладонь, сжимающую низкий стакан с янтарной жидкостью. На кожу, проглядывающую из воротника черной рубашки. Вырез был раскрыт не по-военному широко. Слишком неидеально. Для него. Запах виски висел в воздухе — плотный и обволакивающий. Меня объяла досада, что я не уловила его ранее. Возможно, тогда мы бы не остались опять наедине. Я быстро поняла, что Генерал пьян. Глаза — те самые ледяные воды океана, в которых так легко утонуть без возможности вынырнуть, — теперь затянулись легкой поволокой. Но даже в таком состоянии мужчина наблюдал. Не позволял себе расслабиться по-настоящему. Все его тело по-прежнему излучало контроль — хват на стекле, поза — он выглядел так, будто в любой момент был готов к броску. Пространство подчинялось ему. Даже тени двигались осторожно. И камин, казалось, горел лишь с его позволения. Наверное, от меня он ожидал того же. Я застыла. Не по приказу. Инстинктивно. Никто из нас не разрывал зрительного контакта. У меня это получалось с трудом. Генерал же выглядел каменным изваянием, возведенным для того, чтобы почтить силу как явление. Как концепт. Как абсолют. Даже когда он подносил стакан к губам, его взгляд не оставлял моего лица. Я завидовала его стойкости. Признаваться в этом было почти не стыдно. По крайней мере себе. Он же первым и нарушил тишину гостиной. Импровизированным допросом, конечно же. В этом мужчина был хорош, как никто другой. Казалось, по-другому общаться со мной он попросту не умел. Или не хотел. Возвел вокруг себя стену из недоверия — такую же ледяную, как и его глаза. И то, и другое — не давало покоя. Маячило впереди недосягаемой целью. Вызовом. Желанием превозмочь. И доказать. Разжигало аппетит. Вопросы. Вопросы. Вопросы. О криках прошлой ночью. О причинах моего пребывание в этой гостиной. Я ненавидела отчитываться, но страх выпасть из категории «возможность» с последующим возвращением назад в «угрозу» пересилил и вынудил играть по правилам. Так будет лучше. Первое время. Словно прочитав мои мысли, мужчина хмыкнул и сделал очередной глоток виски. Было слишком сложно понять, устроили ли его те уклончивые ответы, что он от меня получил. Генерал оставался нечитаемым. И, казалось, вновь утратил ко мне всякий интерес, от чего под моей кожей начали расползаться трупные черви, а в голове роем закружились уже собственные вопросы: Сколько ты выпил, прежде чем я пришла? Что держит тебя здесь? В этот час, в этом кресле, в тишине посреди мертвых стен? Как много раз за эту ночь ты хотел уснуть, но не смог? Что не дает тебе закрыть глаза? Ярость? Воспоминания? Страх? Вина? Одиночество? Возможно, не так уж он и идеален и всесилен, как кажется со стороны. Что, если за безупречным фасадом скрывается все уродливое, все неправильное, все, что он ненавидит в себе? Желания. Травмы. Зависимости. Ошибки. Что, если уверенность — лишь прикрытие? Плацебо. Я ведь не понаслышке знала, какой огромной может быть бездна между внутренним и внешним. Вся моя жизнь — прямое тому доказательство. Может, и у него есть неисправность. Дефект в начищенной до блеска броне. Он мал, но и в него можно просочиться. Взглядом. Образом. Словом. Я умею быть нужной. Умею быть полезной. Умею быть желанной. — Это не уймет боль. Мой голос сорвался с губ полушепотом, полным придыхания, удивившего даже меня. Хотелось отмотать время назад и заткнуть себе рот. Вырезать эту странную неумелую попытку не то флирта, не то утешения из ткани реальности. Этот намек. Эту двусмысленность. Этот занос на опасный лед. Но было поздно. Мужчина прищурился, смотрел на меня в упор. И все замерло. Между взглядом и откликом — тишина. И в ней родилось напряжение. Не случайное. Не простое. Оно вибрировало в воздухе, закручивалось в спираль. — А что ее заберет? — процедил Генерал сквозь зубы, чуть оскалившись. Он больше не был безразличным. Теперь на его лице отчетливо отпечаталось раздражение, граничащее со злостью. И таким он мне почему-то нравился куда больше. Живым. Реагирующим. Настоящим. Сканирующим мое тело. Задерживающим взгляд на открытом плече, с которого, словно специально, спал рукав нелепого белого кардигана. Генерал видел меня насквозь. Сомнений не было. Он понимал, что я делаю. И зачем. Вряд ли мне удалось бы его переубедить. Да и не хотелось. Но и ответ, который, судя по всему, казался очевидным нам обоим, я тоже не могла из себя выдавить. Мне нужно проникнуть в твою броню, Генерал. Это стремление было вдохновлено его сегодняшним излишне небрежным образом и, возможно, отчасти вспыхнувшими в памяти воспоминаниями о горячих руках, сжимающих мои бедра, когда мужчина нес меня — замерзшую, оглушенную, лепечущую бессмысленности — от разлома к особняку. Его кожа и волосы пахли хвоей. Снежинки таяли, опускаясь на покрасневшую шею. От Генерала исходило спасительное тепло, в котором мне так отчаянно хотелось укрыться. Закрепиться в нем. Для этого мало было стать «возможностью». Они как появляются, так и уходят. Ими пользуешься — и выбрасываешь. Нужно больше. Куда больше. «Спасение». Человечества. Его отряда. Самого Генерала. Я должна была перейти в эту категорию. Любым способом — даже самым ничтожным и предосудительным. Но вскрыла карты слишком рано. Действовала топорно. Видимо, с ним нужно тоньше. Сложнее. Не в лоб. Я отвела взгляд. Почти стыдливо. Позволила ему победить в этом столкновении воль. Мужчина поставил стакан с остатками виски на стол. Медленно. Демонстративно. Вкрадчиво. Звук соприкосновения стекла с деревом отозвался от высоких потолков легким эхо. — Я — Генерал, Лэйн. А не какой-то щенок, — голос мужчины зазвучал низко и ровно. — Не играй со мной в эти игры. Мы не друзья. С последним утверждением спорить было глупо. Дружить с тобой в мои планы и не входит. Я тяжело сглотнула. Пауза. А через секунду мужчина добавил: — Если понадобится, я убью тебя собственными руками. Он не угрожал. Сообщал. Факт. Сводку. Прогноз погоды. Среднюю температуру по палате. Правду, которую мы оба понимали, но никто до сих пор не озвучил. Я едва заметно кивнула и опустила глаза. Если что-то у меня и получалось хорошо — так это молчать, когда нужно. Это был один из таких моментов. Да-да, я поняла. Ты уничтожишь меня, Генерал, если посчитаешь необходимым. Но пока этот момент не настал. Я все еще здесь. Перед тобой. А значит, все еще могу найти способ добраться до дефекта в броне. Я знала, что он есть. Может, потому что искала. Может, потому что всю жизнь пыталась разгадать таких, как он — холодных, недоступных, недобрых. Тех, кого нельзя было уговорить или тронуть — только впечатлить. Тех, для кого требовалось быть нужной, а лучше — незаменимой. Что бы он ни говорил, каким бы камнем ни пытался казаться — он не неуязвим. Не бог. Не монолит. Человек. Усталый. Одинокий. Безусловно опасный. Но, возможно, способный на привязанность. Если найти, за что зацепиться. Самый сильный враг — ценнейший ресурс. Я умела ждать. Умела подстраиваться. Умела умолять. И самое главное — умела притворяться. Когда-нибудь в этих мертвых глазах что-то дрогнет — не пламя, не ярость, даже не чувство. Искра. Мимолетная, как ошибка в идеально выверенном алгоритме. Мне хватит и этого. Желаемое не случится завтра. Или скоро. Но однажды лед, из которого он сотворен, обязательно рассыпется.

***

Притворяться мне пришлось сразу же. Я сидела, сложив руки в коленях. Делала вид, что внимательно слушаю. Кивала в нужные моменты. Моргала реже обычного. Чуть щурилась, не желала упустить ни единой важной детали. Была идеальной иллюзией покладистости. Рядом с его людьми, в кресле, в тепле, внимая его словам. Генерал раздавал команды, отрывисто и четко. Он был предельно собран. Даже пугающе спокоен, учитывая ситуацию. Казалось, в нем стало еще меньше человеческого, чем когда-либо. Мужчина явно был из тех, кто умел отключаться при необходимости. Сегодня она появилась. Пропал Ник. Кажется, именно так звали эту пародию на солдата. Глаза слипались. Я заставила себя сосредоточиться. Вслушивалась в низкий тембр Генерала. Он говорил уверенно. Так, как это делают те, кто привык быть последней инстанцией. Каждое слово — выстрел автоматной очереди. Он не сомневался. Даже в неведомом, даже в пустоте за окнами, во вьюге, которая уже второй день не выпускала Ротков из своих удушающих объятий. Было сложно понять, впечатляет это его умение или злит. Одной части меня хотелось, чтобы все было искусстным притворством. Второй — чтобы он действительно был таким. Я пыталась поймать взгляд мужчины, но он не смотрел на меня. Ни единого раза. Словно я была стулом. Или ковром. Или частью стены. Молчаливым обрамлением его власти. Время шло. Постепенно до усталого разума доходило осознание, что сейчас меня для Генерала не существует. А, значит, весь этот доморощенный театр — бессмысленен. Тепло кресла окутывало со всех сторон. Мягкая, плотная обивка. Прямо как раньше — дома, где объятия были не проявлением любви, а приличия. Я так отвыкла от тепла. Мир стал мне неинтересен. Просто выключился. Как будто мозг решил: хватит. И погрузил все в ватную, черную тишину.

***

Когда я открыла глаза, передо мной был он. Генерал. Мужчина тряс меня за плечо — сдержанно, но достаточно сильно, чтобы вернуть в реальность. Так близко. Раньше он держал дистанцию. Всегда. Теперь — нет. Я впервые смогла внимательно рассмотреть морщины в уголках его глаз. Одна, особенно заметная, уходила к виску. Черты лица Генерала сейчас казались еще выразительнее. Сложно сказать, обо что было бы легче порезать — о его скулы или об отросшую щетину. Губы мужчина сжал в суровую прямую линию. Мой взгляд споткнулся о шрам на верхней — тонкую неровную белесую полосу кожи. Странно эстетичную. Именно на его лице. Почему-то захотелось узнать, кто оставил ему эту отметину. Почему? Когда? У кого хватило духу ранить его — такого безупречного и всесильного? Возможно, я могла бы чему-нибудь поучиться у этого человека. Рука неосознанно дернулась. Я поймала себя на странном желании провести пальцем по изгибам шрама на губе Генерала. Действие удалось зарубить на корню. В нем не было никакого смысла. Физическое сближение — ошибочный путь. Спугну. Если чему-то эта ночь меня и научила, то лишь этому. Играть нужно было по-другому. Я чуть поднялась на локтях и встряхнула головой. Заспано протерла глаза. — Здесь не лучшее место для сна, — Генерал отстранился и выпрямился. — Иди к себе. Отвернувшись, он отошел к камину и начал методично тушить огонь. Глядя на чуть сгорбленную спину мужчины, я на миг растерялась. Приказ, пусть в нем и крылось что-то смахивающее на заботу, ударил под дых. Вновь равнодушие. Вновь рациональность. Мужчина отрезал меня от себя. Мои усилия. Мое участие. Само мое присутствие. А с ней — и вероятность проникнуть в его голову. — То есть… мне не нужно идти с остальными? — неверяще пробормотала я, скорее себе, чем ему. Генерал обернулся через плечо. Его брови сошлись на переносице. По моему телу вновь прошлись лучом рентгена. Шрам на губе мужчины дернулся, а я сжалась. Его недоверие было объяснимо. Наверное, моя внезапная инициатива и впрямь выглядела подозрительно. — Нет, — наконец отрезал Генерал, вновь отвернувшись. — Ты остаешься. У тебя другая роль, так что будь готова завтра ее выполнять. И постарайся выспаться. Остальное — не твоя забота. Последние языки пламени в камине погибли, когда мужчина бросил на них горсть соды. Оранжевый свет сменился угрожающим красноватым мерцанием тлеющих углей. Тепло оставило гостиную, заставив ее погружаться в холодную полутьму. Поправив воротник, Генерал направился к выходу. По моей коже пробежали мурашки. Паника поднялась мгновенно. Глупая. Детская. Он уходит. И его внимание — ускользает вместе с ним. А я так ничего и не добилась. Ни на йоту не продвинулась к своей цели. Меня снова нет. — А если… — я сглотнула. — Если Ник вернется в особняк, пока никого не будет? Вопрос повис в воздухе, незавершенный. Обрубленный. А если вернется не Ник? Вдруг придет то, из-за чего он исчез? Генерал остановился как вкопанный. Развернулся. Вновь посмотрел прямо в меня. Сердце дрогнуло. Я была замечена. Наконец-то. Сработало. Старая добрая игра в жертву. Несколько секунд мужчина молчал, а потом достал из кармана шинели рацию. Он зажал несколько кнопок, что-то прокрутил. Раздался щелчок. Кажется, Генерал изменил частоту. Затем он проверил соединение. Подойдя к креслу, мужчина протянул девайс мне. — Часть отряда будет неподалеку, в городе, — сообщил он. — Свяжешься с ними. Пальцы Генерала коснулись моих в момент передачи рации. Короткий разряд тока пробежал по позвоночнику. Принадлежность. Связь. Я хотела что-то сказать, но мужчина вдруг вырвал девайс обратно. Несколько быстрых движений — другой диапазон, другой канал. Еще щелчок. Я в растерянности наблюдала за ним. — Лучше сразу со мной, — впервые его голос было сложно разобрать, эти слова он пробормотал едва слышно. Нависнув надо мной, мужчина повторно вложил рацию в мои руки. Я задрала голову, глядя на него. Он снова был близко. И я увидела то, что раньше ускользало. Вокруг зрачка Генерала бежал тонкий золотой ободок. Едва заметный, как солнечный нимб посреди зимнего неба. Центральная гетерохромия. Золото на льду. Блик на поверхности бездонного озера. У меня пересохло во рту. Развернувшись на каблуках, мужчина направился к выходу в коридор. Без взгляда через плечо. Без единого слова. Как всегда. Лишь полы шинели хлопнули за его спиной. Тук. Тук. Тук.       Тук. Тук. Тук.             Тук. Тук. Тук. Тишина. Только сердце, бьющееся где-то под горлом. Пока Генерал не покинул гостиной, я пыталась не шевелиться, чтобы не спугнуть последнюю секунду его присутствия. Хлопок парадной двери — и всe. Воздух остыл. Вместе с ним — и я. Рация лежала в ладонях как милостыня. Бездушный предмет, но теплый — он все еще хранил след тепла его мозолистых пальцев. На долю секунды я почти поверила, что это что-то значит. Почти. Потом, разумеется, стало смешно. И, кажется, даже немного радостно. Вот он, мой дефект в броне. Необъявленный. Неукрепленный. Микроскопический, но настоящий. Ответственность. Великая слабость всех сильных. Генерал уже защищал меня. Пока — как актив. Возможность. Как часть плана. Как одну из. Это и будет началом. Мне осталось всего ничего — стать обязательным пунктом в его внутреннем отчете. Неисправимым, требующим постоянного надзора. Стать для него неисправностью. Ему нужна невинная овечка? Дама в беде? Хочет почувствовать себя героем? Я могу разыграть перед ним жертву. Убедительно. Чисто. Тонко. Стану безропотной. Уязвимой. Безобидной. Сделаю так, чтобы он хотел оберегать меня так же рьяно, как своих людей. Потом — больше, чем их. Наконец — только меня. И, возможно, в какой-то момент, он захочет. Уже без условий. Без смысла. Просто. Меня. Пусть спасает. Пусть чинит. Пусть думает, что сохраняет контроль. А я подожду. Интересно, когда же Генерал поймет, что это не он держит меня за руку, а я его — за горло. Посмотрим потом, кто кого отпустит первым.

***

Особняк теперь казался другим. Тяжелые деревянные перекрытия скрипели натужнее. Стены гудели от ветра громче. Пустота ощущалась осязаемой. Давящей. Я медленно поднималась по лестнице. Руки покалывало. Ноги налились усталостью, на которую я не обращала внимания еще несколько минут назад. Игра вытягивала все силы, а уход Генерала и всех его людей позволил мне наконец-то снять с себя маску. И вместе с ней — весь мой тщательно выстроенный фасад. Стены карточного домика рассыпались, оголив пустоту под собой. Я была никем для этой новой реальности. Вакуумом. Пустым местом. Могла бы и не возвращаться из небытия вовсе: ни цели, ни роли. Генерал пытался навязать мне новую оболочку, но спасение мира меня мало интересовало. Все, чего мне хотелось — это вновь отыскать себя. Понять, почему я — больше не совсем я. Найти недостающие части. Вставить назад все потерянные винтики и шестеренки. Заставить механизм работать, как надо. Думать о других — проклятие сильных. Таких, как Генерал. Мы сделаны из разного теста. Мои губы тронула слабая улыбка. Возможно, отчасти мне было даровано даже больше свободы, несмотря на мое положение. В комнату, которую мы делили с Анной, я зачем-то зашла спиной вперед, как монах, покидающий храм. Медленно закрыла за собой двери, настороженно всматриваясь во тьму коридора. На душе было неспокойно. Он ушел. Странная досада поселилась на дне живота. Я одна. На ее место пришла тревога. Он не сможет меня защитить. Теперь внутри вспыхнуло раздражение. Прошагав к постели, я положила рацию на прикроватную тумбочку. Зло. Раздраженно. Почти с отвращением. Когда надзиратель начал ассоциироваться с безопасностью? Откуда эти странные мысли? Тюрьма ведь не ретрит. И даже не центр реабилитации. Я не нуждалась в связи с Генералом. Как и в нем самом. Зависимым должен был стать он. Закусив щеку, я схватила ближайший стул и приставила его к двери. Мало ли. Лишь затем подошла к кровати, опустилась на нее и, закутавшись в одеяло, устало закрыла глаза. Сон не шел. Подушка была непривычной. Промерзлые простыни неприятно окутывали кожу. Импровизированный обогреватель, кое-как собранный Анной, совсем не помогал. Руки все еще покалывало. Все было не так. Неправильно. Неполно. Чего-то не хватало. Сколько бы чертовых раз я не вдалбливала себе в голову, что мне все равно. Раздраженно выдохнув и пристав на локте, я протянула руку и схватила рацию с прикроватной тумбочки. Положила на простыни. Рядом с собой. Пусть будет. На всякий случай. На любой. Эфемерный, на самом деле даже не существующий контакт с человеком, который, вероятно, забыл обо мне в ту самую секунду, когда переступил порог, каким-то причудливым образом согревала. Я перестала дрожать. Показалось, что из рации доносится легкий шелест радиоэфира. Он убаюкивал. Веки медленно наливались тяжестью. Мысли путались. Но последнюю я запомнила: Солнцу, наверное, очень тяжело согревать зимнее небо.