Life is not eternal. Love is eternal.

К приёмному покою с воем сирены, разрывающим тишину нескольких кварталов, подлетела скорая. Фельдшеры выхватили каталку с пациентом. Автоматические двери бесшумно раздвинулись, и гул голосов ворвался в стерильную тишину приёмной. — Доктор Пак? Где доктор Пак, чёрт возьми?! — надрывался один из санитаров. — Срочно доктора! Пулевое! — Я здесь, Джун. Что у нас? — измученным голосом отозвался доктор из хирургического отделения. — Пулевое. Задета брюшная полость, аорта. Огромная кровопотеря, возможно, разрыв крупных сосудов, внутреннее кровотечение. Давление критически низкое, пульс еле прощупывается. — Живо готовьте вторую операционную! — рявкнул доктор, мгновенно преобразившись. От усталого, сонного человека не осталось и следа. Теперь здесь командовал хирург, в руках которого была сама жизнь. Вторая операционная загудела жизнью. Медсёстры молниеносно готовили инструменты, анестезиолог колдовал над аппаратом искусственной вентиляции лёгких. Доктор Пак, надев стерильный халат и маску, склонился над пациентом. Лицо его было суровым и сосредоточенным. Время шло на секунды. — Скальпель! — коротко бросил он, и блестящий инструмент лёг в его руку. Первый разрез, второй… Кровь хлынула с новой силой, заливая не только доктора Пака, но и ассистента Чона. — Чон, отсос! Быстро! — слова вылетали из его уст, как пули из обоймы. — Аорту не вижу, всё в крови! Зажать не могу! — Док, давление падает! — встревоженно сообщил анестезиолог, не отрывая взгляда от мониторов. Доктор отчаянно сражался за каждую каплю крови, за каждый дрожащий удар сердца, но, казалось, сама смерть тянула к пациенту свои костлявые руки. Хирург чертыхнулся сквозь маску. Нужно было что-то делать, и быстро. Адреналин бурлил в крови, заставляя действовать на пределе возможностей. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. — Зажим! Чон, держи здесь! — Он нащупал пульсирующий сосуд. Сознание обожгло холодом, счёт шёл на секунды. — Ассистент, протез! Срочно шунтируем! Давление?! — крикнул доктор Пак, не отрываясь от пациента. Время, казалось, остановилось. В операционной царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь писками мониторов и приглушёнными командами. Доктор Пак работал как автомат, выполняя точные, отточенные движения. Он знал, что любой неверный шаг мог стоить пациенту жизни. Пот стекал по лицу, но он не обращал на это внимания. Сейчас существовал только пациент и шанс, пусть и крошечный, вырвать его из цепких лап смерти. Медсёстры безотказно подавали инструменты, предугадывая каждое его движение. Анестезиолог неустанно следил за жизненно важными показателями, поддерживая хрупкое равновесие на грани жизни и смерти. — Остановка сердца! — крикнул анестезиолог. Доктор Пак замер. В операционной повисла звенящая тишина, казалось, даже писки мониторов стали тише. Он взглянул на анестезиолога, в глазах которого читался ужас. — Чон, отпусти зажим! Живо дефибриллятор! Запускай! — коротко скомандовал Пак, и сам тут же принялся за непрямой массаж сердца. Ритмичные надавливания, секунда за секундой, минута за минутой. Все замерли, наблюдая за отчаянной борьбой. — Держите адреналин наготове! — не переставая надавливать, бросил Пак. Глаза горели огнём, он не собирался сдаваться. Ещё надавливание, и ещё. В руки доктора Пака легли холодные электроды дефибриллятора. — Разряд! — скомандовал Пак, прижимая электроды к груди пациента. Тело дёрнулось в конвульсиях. Тишина. Монитор по-прежнему показывал ровную линию. — Без изменений, — тихо произнёс анестезиолог. — Ещё раз! Разряд! — повторил Пак, и снова разряд пронзил тело пациента. Ничего. Отчаяние начало подкрадываться к самому сердцу, но хирург гнал его прочь. Он не мог сдаться сейчас, не после всего, что уже было сделано. — Адреналин! В сердце! — скомандовал он, не отрывая взгляда от монитора. Тишина… такая густая, что хоть ножом режь. Мёртвая, зловещая тишина. Паника, словно липкая волна, подкатывала всё ближе, душила своим мрачным дыханием. Нет, не может быть! Он не мог просто бросить пациента. Только… ничего. Пустота. Сердце остановилось, навеки утихнув в этой убийственной тишине. Доктор Пак откинулся назад, устало прикрыв глаза. Маска прилипла к мокрому лицу. Он снял перчатки, запачканные кровью, и бросил их в урну. В операционной царила тишина, нарушаемая лишь тихим писком аппаратуры. Никто не решался нарушить этот момент. Все понимали, что произошло. — Время смерти? — глухо спросил доктор Пак, не глядя ни на кого. — 03:17, — ответил анестезиолог, стараясь сдерживать дрожь в голосе. Он молча кивнул. Чувство поражения сдавило грудь. Он сделал всё, что мог. Но этого оказалось недостаточно. Доктор Пак вышел из операционной, обессиленно прислонился к холодной стене и медленно осел на пол, тяжело опираясь руками на колени. Он прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. В голове всё ещё пульсировали обрывки манипуляций, цифры показателей, тревожные взгляды ассистентов. Он достал из кармана помятую пачку сигарет, выудил одну и тут же убрал обратно. Бросил курить уже два года назад и теперь мужественно боролся с желанием сорваться. В коридоре было непривычно тихо. Обычно ночные дежурства гремели разговорами, звонками, шарканьем обуви. Сейчас же каждый, кто проходил мимо, старался ступать тише, будто боялся нарушить хрупкий покой, повисший в воздухе. Пак сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал себя выжатым лимоном. В такие моменты хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте. Неожиданно рядом присел Чон Чонгук — высокий, плечистый ассистент, всегда готовый подставить плечо. Он молча достал из кармана бутылку воды и протянул доктору. Тот взял, благодарно кивнув. Холодная вода немного привела в чувство. — Док, ты сделал всё, что мог. Никто бы не справился лучше. — Я знаю, — ответил он. — Но это ни черта не меняет. Это первая смерть на моих руках. — Что дальше? — А дальше… ад. — Док вымученно вздохнул. — Внутреннее расследование, горы макулатуры и покадровый разбор каждого моего чёртового движения на видео. Закопают в этой бюрократической трясине по самые гланды. Чон молча похлопал его по плечу, и они ещё какое-то время сидели рядом, каждый в своих мыслях. Тишину нарушил звук приближающихся шагов. К ним подошла медсестра, в руках у неё была чашка с горячим кофе. — Доктор Пак, это вам. Сделала покрепче. — Спасибо, Мина. — Доктор Пак взял чашку и сделал глоток. Горячий напиток приятно согрел изнутри. — Дальше будет ещё тяжелее. Родственники уже здесь, — тихо произнесла она и виновато опустила глаза. Док поморщился. Разговор с родственниками — это всегда самое трудное. Объяснить, что ты сделал всё возможное, когда у людей горе, — задача почти невыполнимая. Слова утешения кажутся пустыми и бессмысленными. Да и что тут скажешь? «Извините, мы старались, но не получилось»? Он поднялся, выпрямился и посмотрел на Чона. — Пошли. Нельзя заставлять их ждать.

***

И тут начался кромешный ад. Родные, полиция — ведь это было вооружённое нападение! — журналисты, внутреннее расследование. Горы бумаг, бесконечные вопросы, две недели почти без сна, и никто при этом не отменял работу, чтоб вы понимали. Встреча с семьёй была выматывающей. Слёзы, истерики, обвинения. Док старался сохранять спокойствие, объяснял детали операции, соболезновал, но каждое слово отдавалось гулким эхом в пустой голове. Потом началась волокита с полицией, допросы свидетелей, осмотр места происшествия. Оказалось, что в парня стреляли во время ограбления. Обычное дело для их района. Журналисты тоже не давали покоя. Караулили у больницы, пытались вытянуть хоть какой-то комментарий. Пришлось прятаться от них, как от чумы. Внутреннее расследование было самым неприятным. Каждый его шаг разбирали под микроскопом, искали хоть какую-то ошибку. Коллеги, с которыми он вчера ещё пил кофе, теперь смотрели с подозрением. Чувствовал себя предателем в своём собственном доме. Но он держался, знал, что должен пройти через это. Его временно отстранили от дел, пока не утихнет шумиха вокруг расследования, да и сам он, честно говоря, ещё не созрел для возвращения в строй.

***

Док сидел в своей пустой квартире, смотрел в окно на серый город и чувствовал себя абсолютно разбитым. Обычно он отвлекался от тяжёлых мыслей, уходя с головой в работу, но сейчас и это было недоступно. Он чувствовал себя словно хирург без скальпеля, музыкант без инструмента, птица без крыльев. Беспомощность разъедала его изнутри. В какой-то момент он понял, что ему просто необходимо выговориться. Набрал номер Чона. — Привет, Док. Как ты? — голос ассистента звучал обеспокоенно. — Привет, Чон. Не очень, если честно. Мне бы хотелось с тобой поговорить, если у тебя есть время. — Конечно, Док. Через полчаса буду у тебя. Когда Чон пришёл, Пак уже поставил чайник. Они сидели на кухне, пили чай и молчали. Док чувствовал, что Чон ждёт, когда он сам начнёт разговор. — Слушай, Чонгук, мне так тяжело, — наконец выдавил из себя Чимин, запуская дрожащую пятерню в волосы. — Я как будто… сломался. Руки трясутся, сон пропал к чертям, а если и проваливаюсь, то снится такая хрень, что пробирает дрожь. Я медленно еду крышей? — в отчаянии вскинул он взгляд. — Я понимаю, Док. Это жесть. Но ты не один. Мы все с тобой. — Все? Да не смеши меня, — усмехнулся. — Ты сам-то в это веришь? Ты слышал, что они говорили? — Нет, Док, — Чонгук отвёл взгляд, стараясь не выдать себя. — Да ладно тебе, Гук. Ты всё прекрасно знаешь, просто бережёшь мои жалкие нервы, — горькая усмешка скользнула по его губам. — Док, ты отдал всего себя. Ты сражался до последнего. И ты не должен винить себя за то, что не всё в нашей власти. — Я всё понимаю, мозгом понимаю, а всё равно чувствую себя виноватым. Будто я мог что-то сделать лучше, хоть немного. А это расследование… оно просто меня добивает, как контрольный выстрел. Чонгук помолчал, подбирая слова. — Знаешь, Док, я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело. И никто не вправе тебя винить. А что касается расследования… это просто часть работы. Они должны убедиться, что всё было сделано правильно. Просто постарайся набраться терпения и пройти через это. — Чон ободряюще похлопал его по плечу. Пак невесело усмехнулся. Легко сказать «набраться терпения». Но откуда его взять, это терпение, когда внутри всё горело? Ему казалось, что он задыхался, тонул в этом море негатива и обвинений. Он всегда гордился своей работой, своей способностью спасать людей. А теперь его же коллеги, люди, с которыми он делил операционные, ставили под сомнение каждый его шаг. Чонгук молча налил ему ещё чаю. Он понимал, что сейчас нужны не слова, а просто поддержка. Док выговорился, и это уже было хорошо. Нужно было дать ему время, чтоб он всё переварил, осознал. — Может, тебе стоит взять отпуск? — предложил Чонгук, когда они немного помолчали. — Уехать куда-нибудь, развеяться. — Куда я сейчас поеду? И с чем? С чувством вины и злостью в придачу? Спасибо, Гук, но на данный момент это бессмысленный вопрос. — Ладно, как скажешь, Док. Просто знай, что я всегда рядом. И что бы ни случилось, я тебя поддержу, — искренне произнёс. Пак поднял на него взгляд, полный усталости и благодарности. Наверное, в этой чёртовой ситуации единственным лучиком света было именно то, что рядом есть такие люди, как Чонгук. Люди, которые не отвернутся, не осудят, а просто будут рядом. И это уже многое значило. Док откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Чай немного успокоил, но тяжесть внутри никуда не делась. Он чувствовал себя как выжатый лимон. В горле стоял ком обиды, и он знал, что если сейчас откроет рот, то выплеснет всё это наружу. А этого он не хотел. Не на Чонгука. Тот и так старался как мог. — Знаешь, Гук, иногда мне кажется, что я ошибся с профессией. Что я вообще здесь делаю? Спасаю жизни, а потом меня же за это и топят, — пробормотал он, глядя в окно невидящим взглядом. Чонгук ничего не ответил. Он подошёл, положил руку ему на плечо, слегка сжал. Этот простой жест выражал больше, чем любые самые проникновенные речи. Док вздохнул, открыл глаза. Взгляд стал немного яснее. — Спасибо, Гук. Ты даже не представляешь, как мне сейчас это нужно. Просто знать, что я не один. — Всегда пожалуйста, Док. Ты для меня больше, чем просто коллега, — улыбнулся Чонгук. — А если хочешь, можем сейчас заказать пиццу и посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Чтобы отвлечься хоть немного.

***

Пак Чимин был отличным хирургом, за пять лет в этой больнице успел стать настоящей легендой. Выпускник с красным дипломом Сеульского университета, любимчик профессоров. Едва перешагнув порог больницы в роли практиканта в двадцать восемь, уже год спустя он был полноправным врачом, доказывая делом, что талант — это искра, которая способна разжечь пламя. Он трудился не покладая рук, брал ночные дежурства, в коллективе уважали, а начальство любило. Вот только с личной жизнью никак не складывалось. В свои тридцать пять Чимин был просто великолепен. Тёмные волосы, всегда безупречно уложенные, обрамляли его лицо. Большие миндалевидные глаза с чуть приподнятыми уголками словно искрились озорством. Прямой нос с изящным контуром придавал его облику аристократичную утончённость. Пухлые, чётко очерченные губы манили своей естественной яркостью. Но больше всего в Чимине покоряла его обезоруживающая улыбка, ставшая его визитной карточкой. Мягкие, гармоничные черты лица, овальный контур и выразительные скулы делали его внешность незабываемой. Тонкие, изящные линии придавали ему юношескую свежесть, а стройная, подтянутая фигура лишь подчёркивала его безупречность. Но, несмотря на свою привлекательность и успешность, Чимин оставался одинок. Всё его время поглощала работа. Пациенты, сложные операции, консилиумы — в его жизни практически не оставалось места для личных отношений. Да и сам Чимин, казалось, не стремился к переменам. Он привык к своему ритму, к своей ответственности. Женщины, да и мужчины, обращали на него внимание. Чимин был слишком занят, слишком погружён в свою профессию, чтобы ответить взаимностью. Иногда, в тихие минуты ночного дежурства, когда больница погружалась в сон и только редкие огоньки ночников освещали коридоры, Чимин задумывался о своей жизни. Он понимал, что чего-то не хватало. Тепла, уюта, близости. Но тут же отгонял эти мысли, напоминая себе о своих обязательствах, о пациентах, которые нуждались в его помощи. И пусть Чимин и предпочитал мужчин, он тщательно это скрывал. В стране с такими строгими нравами добиться уважения от пациентов было бы куда сложнее. Да и времени на романтику катастрофически не хватало — пациенты, бесконечные операции, научные конференции. Жизнь хирурга, что тут скажешь. Вечера он проводил в своей небольшой, но уютной квартире в небольшом районе Сеула. Заказывал пиццу, смотрел документалки про медицину (даже отдыхать умел профессионально) и рано ложился спать, чтобы с утра снова быть в строю. Друзей у него было немного, в основном коллеги, с которыми он общался на работе. Настоящего близкого человека, которому можно было бы доверить все свои секреты, не было. За всю его карьеру не было ни одного смертельного случая. Однако это произошло впервые.

***

На следующее утро Чимин выглядел немного лучше. Пицца и глупый фильм сделали своё дело. Чонгук знал, что проблема никуда не делась, но хоть немного отвлечься удалось. Они вместе позавтракали, обсуждая рабочие моменты, и разошлись по своим отделениям. Чимин, между тем, ощущал себя раздавленным. Эта первая смерть пациента давила на него невыносимым грузом. Он пересматривал в голове каждый момент операции, каждую деталь, пытаясь найти ошибку. Но её не было. Всё было сделано идеально, по протоколу. И это терзало ещё больше. Как такое могло произойти? Он отправился в кабинет, отменив все запланированные встречи. Нужно было побыть одному, переосмыслить произошедшее. В голове крутились обрывки фраз, воспоминания о пациенте, о его семье. Чувство вины и беспомощности захлёстывало с головой. Вечером он снова был в своей квартире. Пицца, документалка про медицину. Всё как обычно. Но в этот раз ничто не помогало. Он чувствовал себя опустошённым, словно кто-то вырвал кусок души. Нужно было что-то менять. Что-то радикально менять. Но что? Этот вопрос оставался без ответа. Ночь, Чимин провалился в тяжёлый, беспокойный сон. «Операционная, обычно такая стерильная и спокойная, сейчас казалась полем боя. Запах крови, звон инструментов, приглушённые команды ассистентов — всё это сливалось в единый хаотичный шум, который бил по нервам. Чимин, обычно собранный и невозмутимый, чувствовал, как по спине стекал холодный пот. Он боролся. Боролся за жизнь пациента, как боролся всегда. Но что-то шло не так. Сердце словно отказывалось подчиняться его воле. Монитор пищал, показывая критическое падение давления. Чимин перепробовал все известные ему методы, но ничего не помогало. В глазах ассистентов читался страх и беспомощность. Он знал, что время утекало сквозь пальцы, как песок. И вот, когда надежда почти угасла, случилось то, чего он так боялся. Прямая линия. Тишина. Только писк надоедливого монитора, который настойчиво сообщал о смерти. Чимин замер, словно окаменел. В голове билась только одна мысль: «Я не смог». Он отступил от стола, позволяя ассистентам констатировать смерть. Все говорили что-то ему, но он не слышал». Чимин резко распахнул глаза, словно вынырнул из пучины кошмара. Сердце молотило как сумасшедшее, в голове творился полный хаос из обрывков увиденного. На часах предательски светились три ночи. Эхо ужаса, словно прилипшее к стенам сознания, не отпускало. Чимина колотило, но не от холода — от пронзительного осознания пережитого. Он встал, как зомби, на ощупь нашарил стакан и наполнил его водой из графина. Холодная жидкость немного привела его в чувство, но дрожь не проходила. Подойдя к окну, он уставился в темноту ночного города. Огни Сеула мерцали где-то внизу, казались такими далёкими и безразличными к его страданиям. В комнате висел спёртый воздух его страха. Он знал, что больше не сможет заснуть. Кошмар будет преследовать его до самого утра, нашёптывая слова вины и неудачи. С отчаянием Чимин осознал, что ему срочно нужно что-то менять. Или он просто сломается под этим грузом. Он поплёлся в душ, надеясь, что горячая вода смоет с него всю эту мерзость. Струи обжигали кожу, но облегчения не приносили. В голове продолжали крутиться кадры из операционной, лица ассистентов, прямая линия на мониторе. Чимин закрыл глаза, пытаясь забыться, но кошмар возвращался снова и снова. Вытеревшись полотенцем, он направился на кухню. Кофе. Ему нужен крепкий, обжигающий кофе, чтобы хоть немного прийти в себя. Чимин, на автомате, засыпал кофе в турку, залил водой и поставил на плиту. Пока напиток варился, он вымыл стакан и достал из холодильника молоко. Аромат кофе немного успокоил, вернул в реальность. Он перелил напиток в большую кружку, добавил молока и сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но Чимин не обратил на это внимания. Ему просто нужно было хоть что-то, что могло бы его отвлечь. С кружкой в руках он вернулся в гостиную и опустился в кресло. Включил телевизор, надеясь найти хоть что-то интересное, но по всем каналам шли новости. Политика, экономика, катастрофы. Чимин выключил звук и просто смотрел на мелькающие картинки. Ему было всё равно. Он чувствовал себя полностью отрешённым от мира. И эта ночь оказалась лишь зловещим прологом к нескончаемой тьме.

***

С каждой новой ночью кошмары обрушивались с новой силой. Сначала это были рваные осколки воспоминаний об операции, о том, как жизнь утекала безвозвратно. А потом… потом начинался настоящий сюрреализм, калейдоскоп обрывков сновидений, никак не связанных между собой, чуждых любой логике. И в эти моменты его татуировка «Life is not eternal» словно вспыхивала адским пламенем. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, не сразу понимая, где он — в реальности или всё ещё в плену кошмара. Бессонные ночи превращали его в тень самого себя. Утром, глядя в зеркало, Чимин видел бледное, измученное лицо с тёмными кругами под глазами. Он понимал, что так больше продолжаться не может. Он начал пить снотворное, но оно помогло лишь на время. Кошмары возвращались с новой силой, поджидая его в темноте. Всплывала лавка с антиквариатом, куда он заглянул всего однажды, выбирая подарок для шефа. Он помнил её. Но во снах она представала в ином обличье: заброшенная, заваленная хламом, с паутиной, густо оплетающей углы. И среди всей этой убогости нелепо высилось огромное старинное зеркало, казавшееся чуждым и зловеще красивым. И чем дальше, тем сильнее кошмары завладевали им. Просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось, а в голове звучал эхом шёпот, будто доносящийся из глубины того самого зеркала. В какой-то момент Чимин поймал себя на том, что боится засыпать. Каждая ночь превращалась в пытку, в путешествие по тёмным закоулкам его подсознания. Он пытался бороться: читал книги, слушал музыку, пил успокоительные травы. Но ничто не помогало. Кошмары возвращались снова и снова, становясь всё более реалистичными и пугающими. Однажды ночью кошмар стал настолько ярким и ощутимым, что он проснулся с уверенностью: что-то не так. В квартире было неестественно тихо, даже привычный шум города за окном словно затих. В голове как будто что-то шепнуло, подталкивая к действию. И он, повинуясь неведомому зову, встал и вышел из квартиры. Ноги сами привели его к той самой антикварной лавке. Ночь, тусклый свет фонарей, и лавка выглядела точно так, как в его кошмарах — заброшенной и зловещей. Железная дверь была приоткрыта. Сердце колотилось, но любопытство и какой-то неодолимый импульс погнали его вперёд. Внутри было темно и пахло пылью и сыростью. Он нащупал выключатель и включил свет. Тусклая лампочка осветила захламлённое помещение. И вот оно — огромное старинное зеркало, возвышалось в центре комнаты, словно ждало его. Зеркало манило. Он медленно подошёл к нему, заворожённый его потусторонней красотой. В отражении появился он сам — бледный, испуганный. Вдруг, вместо своего отражения, Чимин увидел в зеркале незнакомое лицо. Искажённое гримасой боли, оно словно пыталось что-то сказать, протягивало руку. Чимин в ужасе отшатнулся, но видение не исчезло. Наоборот, стало ещё более чётким и реальным. Он закричал, закрыл глаза, но когда снова открыл их, лицо по-прежнему было там, в зеркале. Холодный, пронизывающий взгляд, полный отчаяния. Чимин почувствовал, как его затягивало внутрь зеркала. Сопротивляться было бесполезно. Мир вокруг закружился, цвета смешались, и он потерял сознание. Очнулся он в незнакомом месте, в тёмной комнате, освещённой лишь тусклым пламенем свечи. Холод пронизывал до костей, а в воздухе витал запах сырости и тления. Внезапно он почувствовал на себе чужой взгляд. Обернувшись, он увидел силуэт, стоящий в тени. Он не мог разглядеть лица, но чувствовал, как от фигуры исходила непонятная волна. Силуэт медленно приближался, и Чимин понял, что это его кошмар, воплотившийся в реальность. Ему стало страшно, как никогда прежде. В отчаянии Чимин схватил со стола подсвечник и бросил им в силуэт. Свеча погасла, комната погрузилась во тьму. Но он знал, что это лишь временная передышка. Силуэт никуда не исчез, он всё ещё был там, в темноте. И он ждал. Ждал, чтобы нанести смертельный удар. Осознание неотвратимости происходящего парализовало его. Внезапно резкий свет ослепил его, он проснулся в своей квартире, в холодном поту. Чимин вскочил. Это был просто сон? Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Но кошмар казался таким реальным, таким живым.

***

Паранойя сковала его, будто цепями. Зеркала стали пугать до чёртиков, за каждым отражением чудилась чья-то тень. По спине то и дело бегали мурашки от ощущения чужого дыхания, но стоило обернуться — пустота. Всё катилось в тартарары. Расследование завершилось, его вернули в строй, но работать он был не в состоянии. Руки ходили ходуном, от вечного недосыпа глаза горели, а голова раскалывалась. Да и вид у него был, прямо скажем, не ахти. Он понимал, что сходил с ума, медленно, но верно. Нормальный врач не боялся зеркал до потери пульса. Нормальный врач спал ночами, а не выжидал их, как в осаде. Нормальный врач… Короче, он совсем не был нормальным врачом. Он был ходячей катастрофой, бомбой замедленного действия, которая вот-вот взорвётся, разнеся в щепки остатки его психики. Чимин решился. Позвонил своему старому другу, Пак Соджуну, психотерапевту. Тот выслушал его с пониманием и сказал, что ждёт его завтра с утра. Чимин чувствовал себя немного увереннее, зная, что у него есть хоть какой-то шанс выбраться из этого ада. Он заснул, едва коснувшись подушки, утомлённый бессонницей и страхом. Но на утро судьба распорядилась иначе: встретиться с другом Соджуном ему было не суждено…