Серьёзный разговор

      Ресторан был пафосным. Поттеру не нравились такие места, но ради Драко он был готов терпеть и парчовые скатерти, и вычурную лепнину, и официанта, выглядевшего как наследник какой-нибудь династии (а может, он им и был).       Драко определённо наслаждался обстановкой. Они уже поужинали и сейчас неторопливо беседовали, попивая какое-то баснословно дорогое вино.       — … ты, Поттер, просто не ценишь то, что имеешь. С твоими деньгами ты мог бы жить припеваючи, не работая, только на дивиденды и доходы от ренты.       — Вот выучимся, и я найму тебя управляющим.       — Пф, нет, точно нет. Я не стану на тебя работать.       — Ну, кто-то же должен будет присматривать за мной, чтобы меня на сувениры не растащили. Это в Хогвартсе уже все привыкли, а в большом мире… Кто знает… — Гарри нарочито растерянно пожал плечами.       Эта беседа могла продолжаться часами. Все месяцы их отношений Гарри раз за разом поднимал тему совместного будущего, но Драко каждый раз с упорством, достойным лучшего применения, съезжал с неё со всей своей слизеринской изворотливостью.       — Ты портишь мне настроение, Поттер, — по глазам Драко было видно, что он начинает злиться.       Гарри поднял ладони в примирительном жесте:       — Ладно, не кипятись. Я просто подумал, что мы могли бы после школы…       — Не надо после школы, Поттер, — серые глаза потемнели, — подумай прямо сейчас.       Гарри понял, что перегнул палку. Драко мог завестись и от меньшего, и потом не разговаривать с ним, Гарри, пару дней.       Так и случилось: Малфой внезапно встал и бросил салфетку на стол.       — Мы уходим, — и, не дожидаясь реакции Гарри, направился к выходу.       В зале было жарко. Брюнет нервно поправил ворот водолазки, ставший будто бы теснее. Спина под пиджаком взмокла.       Счёт ему пришлют прямиком в Гринготтс, поэтому задерживаться дольше оснований не было. Гарри встал и последовал за Драко.       Эти выходные они решили провести в его доме на Гриммо, поэтому через несколько минут оба стояли в гостиной.       Малфой злился, это было видно по его напряжённой осанке, когда, отвернувшись, он наливал себе и Гарри напитки.       Поттер подошёл сзади и прижался к напряжённой спине, обхватывая белобрысую злюку за талию и упираясь лбом между лопаток в молчаливом «извини». Тот нервно вздохнул, развернулся лицом и тоже обнял в ответ. Так они постояли несколько минут, думая каждый о своём: Гарри — о том, что ни за что не отпустит, а Драко — о том, что в большом мире никакие «они» невозможны.       Расслабившись и усилием воли выбросив из головы все грустные мысли, Драко крепче прижался к горячему телу любовника. В конце концов, даже если у них осталось всего два месяца, Драко был намерен взять от них всё возможное и невозможное. Так, чтобы хватило на всю оставшуюся долгую, одинокую, никому не интересную «аристократическую хрень», как метко охарактеризовала его жизнь Пэнси.       Он крепче переплёл руки на талии Гарри и нежно поцеловал его губы. Ему нравилось, как неизменно пылко отвечал брюнет, независимо от ситуации, времени суток или настроения. Драко был уверен, что даже в крайней степени уныния или ярости, их поцелуи в секунду приведут Поттера в радужное и возбуждённое состояние.       Заводился Гарри с пол-оборота. Вот и сейчас, стоило Драко проникнуть языком в рот и провести по кромке зубов, как брюнет тихо, протяжно застонал, вжимаясь в него всем телом и полуосознанно потираясь уже затвердевающим членом о бедро.       Гарри льнул к нему, жарко отвечая на поцелуи, вжимаясь, скользя руками везде, куда мог дотянуться. Он уже выпростал рубашку Драко из брюк, и теперь его горячие ладони шарили по обнаженной коже спины и поясницы, по бокам и груди, слегка задевая соски, не задерживаясь ни на чём конкретно.       Малфой, разрывая поцелуй, мелкими влажными касаниями прошёлся по скуле, щеке, линии подбородка, сместился на шею, прикусив мочку уха и посасывая тонкую кожу сразу за ухом. Его вело: Гарри одуряюще пах чем-то свежим, будто озон, и тем, что сам для себя Драко называл петрикором — это был запах его собственного мускусного землистого мужского пота, так естественно скопившегося на коже за день.       Гарри томно стонал в ответ на ласку, откинув голову и подставляясь, позволяя, прося большего.       Драко провёл языком вниз по шее, стремясь к любимым ключицам, и пальцами оттянул воротник водолазки, открывая больше доступа. Он с нажимом провёл губами вниз по кадыку, опускаясь к ямочке меж ключиц, но внезапно губы наткнулись на препятствие, и это была не ткань воротника, а … Драко провёл по нему языком… металл.       Шумно выдохнув, Драко отстранился и с силой оттянул воротник: смуглую жилистую шею опоясывал чокер: широкая, больше дюйма, плоская цепь из белого металла, сидящая прямо под кадыком. Блондина тряхнуло, он судорожно всхлипнул и застонал.       — И ты сидел там, выёбывался, зная, что на тебе надета эта хрень? — Драко сам не узнал свой голос — таким низким и хриплым он был.       Гарри смотрел исподлобья, не мигая. Ждал.       Драко потянул ворот ещё ниже: в кольцо, где раньше висел кулон, был продет кончик кожаного ремешка, уходящего под одежду.       Гарри молча стоял, опустив руки и не отводя взгляда.       Драко тряхнуло снова, сильнее. Непослушными руками он вынул палочку и провёл кончиком от горловины вниз:       — Диффиндо, — едва смог вытолкнуть он сквозь мгновенно пересохшую глотку.       Ткань послушно разошлась, взгляд мазнул в прореху, и последние остатки разума вынесло нахуй.       Драко распахнул края разреза шире, судорожно стягивая пиджак и то, что осталось от водолазки, с покатых плеч брюнета: широкий мускулистый торс опоясывали десяток чёрных кожаных ремешков. От чокера вниз шёл первый, заканчивающийся кольцом в районе солнечного сплетения.       Драко провёл по нему пальцами и слегка подцепил колечко, от которого в стороны расходились ещё пять ремней: два — в стороны, под грудными мышцами, словно бы очерчивая их чёрными штрихами, два — чуть ниже, под рёбрами и один — вниз, до следующего кольца.       Длинные, белые, мелко подрагивающие пальцы гладили грубую кожу, скользили по колечкам. Драко дышал рвано, приоткрыв губы, с неверием провожая взглядом каждый свой жест, иногда обессиленно закрывая глаза, словно ему вдруг становилось невыносимо видеть, и сразу же испуганно распахивая их, будто боясь упустить хоть мгновение.       Гарри с жадностью впитывал все эмоции Драко. Он предполагал, конечно, что его маленькая шалость не останется без внимания, но такой ошеломляющей реакции он предвидеть не мог. Драко выглядел… безумным, жаждущим, алчным… будто оголодавший пленник, проведший годы в каменном мешке без света: его пальцы не прекращали трогать, радужка глаз потонула в черноте зрачков, он нервно сглатывал, и тихо постанывал, не в силах сделать полноценный вздох.       — Блять…       Голос прорезал тишину, полоснув по сердцу Гарри, словно катана. Красиво. Кроваво. Смертельно. Этот звук теперь — молитва. Охраняющая, исцеляющая, воскрешающая. Сейчас Гарри знал, что вернётся из любого ада, если Драко позовёт. Если захочет, если позволит…       — Сними, — блондин поперхнулся, откашлялся, — сними всё, прошу…       Он сделал шаг назад и упал в кресло, шумно выдохнув от удара о спинку, но даже не пытаясь встать.       Гарри, не торопясь, скинул так и не снятый до конца пиджак, с трепетом наблюдая, как жадно его проводил взглядом Драко. Затем так же медленно потянул с запястий рукава бывшей водолазки.       Когда на жилистых предплечьях показались кожаные ремешки, образующие тугие наручи, Драко смог только мотнуть головой, словно пьяный, будто потерял связь с реальностью. Его расфокусированный взгляд пытался и не мог остановиться на какой-либо детали, и от этого зрачки в глазницах метались с бешеной скоростью.       Гарри звякнул пряжкой ремня.       Драко вздрогнул, судорожно сглотнул и закрыл глаза.       Гарри расстегнул пуговицу брюк, и звук молнии утонул в очередном стоне блондина. Он приспустил брюки с бёдер и позволил им свободно упасть на пол.       Драко до белеющих костяшек сжал пальцами подлокотники.       Гарри перешагнул через ткань, пряжка ремня чиркнула о пол.       Драко открыл глаза и перестал дышать вовсе: ремешок, спадающий вниз от центра груди, заканчивался точно на пупке кольцом, от которого шли ещё четыре ремня, два из которых уходили за спину по талии. Оставшиеся два спускались вниз, обходя полностью твёрдый, торчащий член, и, подсекая тяжёлую налитую мошонку, терялись в паховых складках. Ещё чуть ниже два широких ремня пересекали крепкие бёдра. И никакого белья. Поттер был совершено обнажён.       Он сделал шаг вперёд и замер.       Драко с трудом вдохнул вязкий воздух, поднял руки и снова начал чертить узоры пальцами, повторяя резкие черные линии. Когда они спустились к яйцам, то замерли, будто ожидая.       Поттер медленно развернулся.       Теперь Драко мог увидеть заднюю часть портупеи, отчего застонал уже в голос: от чокера вниз по всему позвоночнику струилась цепь, к которой крепились ремни, создавая иллюзию химерических рёбер. Нижний конец цепи захватывал ремень на талии. К нему же, выходя из промежности, тянулись, расходясь в стороны прямо под мускулистыми ягодицами туго натянутые паховые ремни.       Драко, ещё раз невесомо обведя каждый из ремешков, тихо выдохнул:       — Я сдохну сейчас… Поттер, сука, сделай что-нибудь, или я сдохну…        Гарри всё ещё молча, сделал два шага вперёд и, широко, по-армейски расставив ноги, лёг грудью на стоящий перед ним стол.       — Сссукаа… Что ты творишь?! Блять! Блять… сука… — крик Драко отразился от стен и к последнему звуку сорвался в задушенный хрип.       Гарри замер, распластавшись грудью по полированной поверхности, устроив предплечья по бокам от головы, и слушал, как позади него трещит разрываемая ткань, как по полу щёлкают пуговки и как Драко срывающимся голосом сыпет отборным матом.       Он не вздрогнул, когда на разгорячённую кожу плеч легли прохладные ладони и, как безумные, принялись гладить, щипать, оттягивать ремни, оглаживать промежутки живой кожи в просветах и снова гладить, мять. Казалось, ладони были сразу везде, настолько быстро они перемещались, настолько интенсивным был их контакт с кожей.       Драко дышал как в агонии, хрипел и матерился. Он прижался пахом к ягодицам Гарри и с силой тёрся членом, ловя то касание кожи с кожей, то ощутимо проходясь головкой по острым краям ремней. Тут и там под руки попадались прохладные застёжки. Он не мог остановиться, из последних сил оставаясь на грани сознания, чтобы не упасть в бездну безумия и повторял только: «Сука, блять… Поттер, сука… так хочу, не могу… сдохну… блять…»       У Гарри уже рвало крышу. Его разматывало звуками, трением, нервы накалились до бела, он тяжело дышал, оставляя на лаковой столешнице влажные пятна и тут же стирая их щекой, когда Драко толкал бёдра сильнее, подмахивая ягодицами навстречу скользящему в промежность члену.       Когда рука Драко наконец добралась до сфинктера, он лишился последней надежды продолжать дышать, материться и вообще жить: в анусе, подтекая по краям смазкой, торчала маленькая аккуратная пробка.       Сознание Драко стало вдруг кристально чистым, будто и не было этих бесконечных минут одержимости.       — Ты всё продумал, да, Гар-ри? — голос был ровным, глухим и низким. — Ты подготовился. Ты сидел там, смотрел на меня, ел, пил вино, зная, что из твоей задницы торчит блядская пробка, — пальцы обвели сфинктер, растирая смазку вокруг: по коже, по ремням.       — Ты влил в себя столько смазки, что она вытекает наружу. Ты хотел, чтобы я сошёл с ума от этих ремней, чтобы потерял голову и остатки разума, — он с силой потянул за паховые ремни, отчего вся конструкция пришла в движение и врезалась в кожу, оставляя следы.       — Чтобы мои руки тряслись, а член стоял до одури. Чтобы я навсегда забыл, что мы не одни в мире. Чтобы в моей дурной башке не осталось ни одной мысли, кроме тех, где стоят в ряд слова «Поттер» и «трахать», да?       Гарри плыл по волнам, едва касаясь реальности, и тихо постанывал на каждый вопрос, едва ли понимая смысл: «да, да, да…». Все силы уходили на то, чтобы, покачивая бёдрами, искать хоть немного трения, хоть чего-нибудь. Он и сам не знал чего, слова забылись, мозг упрямо отказывался называть хоть что-то чем-то. Осталась только первобытная мышечная память, вынуждающая тереться о стол, стонать и ждать… в надежде, что это что-то — неназванное — произойдёт.       Когда пробка с тихим хлюпающим звуком вышла наружу, Гарри уже не смог сдержать абсолютно животного стона. Но чужая рука легла на поясницу, фиксируя, а на место пробки протолкнулась горячая плоть.       Драко, ни на секунду не останавливаясь, вошёл до упора и замер. Он больше не мог говорить, боясь вместе со словами выплеснуть через член все внутренности.       Надавив сильнее рукой на поясницу Гарри, он начал двигаться, привыкая, неторопливо и плавно. Поттер под ним постанывал и старался поймать ритм.       Драко, не ускоряясь, продолжая неторопливо и размеренно вталкиваться в жаркое, податливое нутро, лёг на Гарри, грудью и животом ощущая острые краешки ремней, зная и желая, чтобы и на его коже они оставили красные полосы. Он прикусил мочку уха и сбивчиво зашептал:       — Не шевелись, Гар-ри. Молчи. Дай мне всё сделать самому. Дай мне трахнуть тебя так, чтобы ты забыл, кто ты. Я затяну эти ремни так, что у тебя останутся следы, и я буду зализывать их, пока они не заживут. А потом ты снова наденешь это блядство, и я умру в тебе, на тебе, от тебя. Ты — моя смерть, Гар-ри, живая Авада. Я так хочу тебя, ссука, так сильно нуждаюсь…- в ответ он получил только стоны, скрип кожи о кожу и кожи о стол, пальцы, скребущие по полировке стола в бессознательном стремлении уцепиться, и ритмичное хлюпанье смазки в расслабленном, растраханном анусе.       Драко задвигался быстрее, приподнимаясь. Он оглядел тело, распластанное под ним, широко огладил торс и заклинанием затянул ремни и цепь так, что они до красноты врезались в плоть. Гарри дёрнулся и с хрипом приподнялся на руках, стремясь прижаться спиной к чужой груди, требуя больше, сильнее.       Драко перехватил Гарри под рёбрами, удерживая вертикально и, с силой врываясь в него, сделал цепь ещё короче. Натяжение цепи потянуло чокер, он туго врезался в гортань, вынуждая до упора откинуть голову и почти перекрывая кислород.       Гарри, ловя малые дозы кислорода, стонал «Ещёещёещё…». Драко рычал на ухо обрывки слов, захлёбываясь воздухом. Перехватив цепь, чтобы держать тело Гарри вертикально, он отпустил его рёбра и обвил ладонью член. Попав в такт бешеным толчкам, сжимая пальцы, он хрипло зашептал: «Кончай, милый. Кончай так, чтобы я поверил, что вытрахал твой блядский мозг. Чтобы я увидел, что ты мой. Блять, Гарри, прошу, кончи для меня, мне нужно…».       И Гарри кончил, замирая в диком экстазе, не дыша, спазматически сжимаясь на таранящем его члене, теряя остатки рассудка и шагая за край. Чувствуя невыносимые спазмы сфинктера, Драко толкнулся ещё три раза и рухнул в бездну следом, выплёскивая внутрь Гарри свои сперму, жажду и безумие. Рука, сжимающая цепь, разжалась, Гарри захрипел, вдыхая, они в унисон содрогнулись в последнем спазме затухающего оргазма и упали на стол.

***

      — Ебать…       — Уже…       — Ещё…       — Блять… Да…       — Я хочу тебя постоянно, знаешь? Ты как дистиллированный секс. Концентрированная похоть.       — Драко…       — Заткнись, прошу… Просто молчи, ладно?       Драко обессиленно упал в кресло, утягивая Гарри на колени к себе лицом. Он дождался, пока брюнет усядется удобно, в который раз за вечер провёл ладонями по острым граням ремней и, нервно сглотнув, продолжил:       — Всегда были мы, да? Ты и я, белое и чёрное, добро и зло, антагонисты, враги… Так легко было ненавидеть тебя. По-детски честно, по-взрослому яростно. Я был глуп и слеп, когда уверял себя в своих же эмоциях. Доказывал, спорил внутри до хрипоты, что ты недостоин, жалок, низок. Не я, а ты. Выскочка, идиот, гриффиндурок… Я очень красноречив, когда не нахожу слов. Парадокс. — Драко замолчал в раздумье: — Там, за воротами Хогвартса, не будет нас, Гарри. Ты — символ добра, жизни, Победы, Света. Я — тьма, трусость и предательство. И не стоит даже думать, что всё вдруг волшебным образом изменится. Магия не всесильна.       — Ты больше не ненавидишь меня? Драко? — Гарри обнял ладонями острое лицо и заглянул в серые глаза, ища что-то на дне зрачков, но видя только своё отражение. Символично.       — Очевидно, нет, Поттер! Мерлин, ты серьёзно понял только это?       — Я понял, что ты боишься, Драко. И хочу сказать, что я тоже. Боюсь так сильно и так многого. Боюсь взрослеть, принимать решения — у меня никогда не было этого права. Мы с тобой — первое, что я смог решить сам, без советов и подсказок. — Гарри тепло улыбнулся.       — Я очень боюсь ошибаться, Драко. Мне страшно, что я не смогу справиться с последствиями ошибок. Но и здесь ты — пример для меня. Пример того, что пока я жив — всё можно изменить. А ещё я боюсь, что ты в своей умной и расчётливой головушке решишь всё за нас. Решишь быть без меня. А я не хочу без тебя, понимаешь? — зелёные, напуганные глаза метались, выискивая эмоции на бледном лице.       — Я, видимо, трус, раз мне так пиздецки сильно страшно, что однажды я не смогу дотронуться до тебя. Не буду иметь право коснуться,— Драко молчал, смотрел, — мы оба очень молоды сейчас и, наверное, тебе кажется, что всё впереди, и будет лучше, больше, чище, честнее, правильнее. А я боюсь. Боюсь проснуться через пять лет и понять, что в моей жизни ничего нет. И винить, кроме себя, некого. И ни забыть, ни исправить. А впереди — целая жизнь.       — Никчемная, пустая «аристократическая хрень», — будто бы про себя процитировал Драко.       — Это же Пэнси, да? Её слова?       — Да. Она всегда безжалостна в эпитетах. И почти всегда права.       — А что она говорит о… нас?       — Она о нас не говорит, Поттер, мы для неё — не тема для разговора. Слишком скучны.       — Серьёзно? Уж если мы двое — скучны, что тогда нет?       — О, Гар-ри, для Пэнси имеет значение только она сама.       — И при том она — твоя лучшая подруга…       — По секрету, Поттер — бывшая лучшая подруга. Можешь забирать себе…       — Так она на моей стороне, да? Мерлин, я выиграл джек-пот, Драко! Ты же понимаешь, что она с тебя живого не слезет? Она доведёт тебя даже до алтаря.       — Ага. Или до тихого семейного склепа.       — Пообещай мне, Драко, — вдруг очень серьёзно проговорил Гарри. — Не надо слов любви, клятв верности. Пообещай, что не примешь решения в одиночку. Что в любой самый чёрный день дашь мне шанс. Поговорить. Объясниться. Умолять. Шанс не потерять тебя. Что угодно, только вместе. Только это.       — А что взамен? Поттер, клянись тоже в… чём-нибудь!       — Я клянусь, что стану смелее и научусь принимать решения, может даже ошибочные, но свои. Мы окончим Хогвартс, нас назовут взрослыми и выбросят в реальную жизнь. А через пять лет Пэнси уже не будет называть твою жизнь «хренью». Мы будем важными большими людьми, может даже начальниками чего-нибудь там. Но главное — ты будешь важен для меня. И я — для тебя. Мы будем ругаться, потому что ты — невыносимый засранец. Ты станешь бесить меня и беситься сам. Мы перебьём всю посуду и купим новую. И перебьём снова. Я трахну тебя во всех уголках Магической Британии, а ты меня — в армейских ботинках. Ещё два раза, — Гарри говорил тихо и твёрдо и Драко заворожённо слушал.       — А однажды, втрахивая тебя в стену, ковёр или матрас, когда я пойму, что ты совершенно размяк, и уже забыл своё имя и как дышать, я позову тебя замуж, а ты станешь кричать: «Да, Гар-ри, да, любимый…», а я пошлю письмо Пэнси и попрошу её стать твоим шафером.       — И даже если всё будет совсем не так или так, но не совсем — мы никогда не пожалеем о не сделанном. А сделанное всегда можно исправить. Если это не смерть.       Драко обнимал Гарри, крепко прижимаясь лицом к его груди. Он слышал, как гулко и сильно бьётся чужое сердце. Драко не знал, что он мог ответить на пылкие слова-признания. Ему было до одури страшно: что чувство, зарождающееся в груди, — слишком сильное, что желание обладать этим податливым сильным телом — такое острое и что слова, которые сейчас звучат, — такие нужные и правильные.       Драко было страшно, но сейчас, невесомо прижимаясь губами к горячей, солёной от пота коже, он, как никогда ясно, понимал, что смелости Поттера хватит на двоих. И что его Гарри, его герой не отступит, как никогда не отступал, и, если нужно, — будет биться. А если будет нужно — сдастся, но не в борьбе за них, а ему, Драко, — покорится. Щемящая нежность, будоражащая сила и пьянящая власть бурлили сейчас в нём, в Драко. И желания отказаться от них не было совсем.       Он крепко прижался губами к коже, под которой слышал глухое «та-та-та» и тихо выдохнул:       — Тогда давай сделаем это…