Бумажный самолётик

На следующий день они отправились на пляж неподалёку от отеля. Хотя Тан Цзюньхэ немного побаивался моря, но когда Ян Сюань, стоя поодаль в воде, протянул руки, готовясь его поймать, и сказал: «Прыгай ко мне», — Тан Цзюньхэ без колебаний прыгнул. И тут же нахлебался очень солёной морской воды. Ян Сюань выловил его, обхватив за талию, и, глядя на него с едва заметной усмешкой, спросил: — И правда прыгнул? — Ты же сам сказал мне прыгать. — Тан Цзюньхэ вытянул руки, обвив шею Ян Сюаня, и всем телом повис на нём. Морская вода, согретая солнцем, была тёплой, а вот тело самого Ян Сюаня казалось прохладным. — Не боялся, что я тебя не поймаю? — Ян Сюань протянул руку и откинул назад его мокрую чёлку. — Ты бы так не сделал, — глядя на него, ответил Тан Цзюньхэ, на его ресницах всё ещё блестели капли воды. — Брат, я только что наглотался воды, она такая солёная… — С этими словами он потянулся и поцеловал Ян Сюаня, а в глазах мелькнула искорка лукавства: — Попробуй сам. Ян Сюань, обняв его за талию, проплыл с ним немного дальше, на глубину. На поверхности воды не было ни ветерка, лишь едва заметно рябило течение, но проплыть несколько сотен метров, таща на себе человека, совершенно не умеющего плавать, оказалось задачей не из лёгких. Доплыв до небольшого рифа, Ян Сюань подсадил Тан Цзюньхэ за талию, позволив ему ухватиться за каменную стену и забраться наверх, а затем, опершись о камень, сам перемахнул через край и сел рядом. Синее море было бескрайним: сливаясь с небом, оно простиралось до самого горизонта. Серые птицы, хлопая крыльями, летели низко, едва касаясь воды. По сравнению с пляжем здесь было гораздо тише — можно было услышать даже шелест птичьих крыльев. Небо постепенно темнело, и закатное зарево было прекрасным, словно картина. Кроваво-красное солнце растекалось по облакам многослойными красками, а ещё дальше, там, где было темнее, иссиня-чёрное небо и море сплетались на самом краю обзора в тончайшую линию. Оба юноши были потрясены открывшимся перед ними зрелищем. В глазах каждого отражались густые, насыщенные краски неба, и в это мгновение все заботы отступили на задний план. — Морская вода всегда в движении, словно живая, — глядя вдаль, произнёс Тан Цзюньхэ. — Приливы и отливы — дыхание моря, — тихо сказал Ян Сюань. Тан Цзюньхэ повернулся к нему и негромко повторил: — Приливы и отливы… дыхание моря. — Никогда не слышал? — Ян Сюань усмехнулся. — Когда я впервые оказался на море, мне так сказала мама. — Я ещё помню, как она выглядела. — Моя мама? — Заметив, как Тан Цзюньхэ кивнул, Ян Сюань в удивлении приподнял бровь. — Прошло ведь уже больше десяти лет, да? Тан Цзюньхэ кивнул: — Я помню всё, что было в детстве. Спустя мгновение Ян Сюань невозмутимо произнёс: — Слишком цепкая память — не всегда хорошо. — Но я запоминаю только радостные вещи, — ответил Тан Цзюньхэ. Всё, что было связано с Ян Сюанем, он помнил в мельчайших деталях. А тот период, когда он столкнулся со скрытой травлей в школе, несмотря на то что это произошло гораздо позже, в его памяти сильно стёрся и поблёк. Сказав это, Тан Цзюньхэ снова перевёл взгляд вдаль. Он никогда не знал, что небо может быть настолько бескрайним. Вокруг не было ни души, огромный небесный купол походил на грандиозную, застилающую весь мир картину, написанную гением. По сравнению с этим великолепием далёкий Жуньчэн казался ему крошечным, как и они с Ян Сюанем, находящиеся здесь. Все их поступки и движения были такими незначительными перед лицом необъятных просторов неба и земли. Даже если бы они оба погибли здесь и сейчас, вызвали бы этим лишь слабую рябь на поверхности моря, не нарушив ритма приливов и отливов. Приливы и отливы бесконечны, море не перестанет дышать ради кого-то. *** На следующий день братья отправились на ближайший рынок. Они просто бродили, держась за руки, не имея цели что-то купить. В самом конце рынка ютилась крошечная лавка. Её стены были расписаны довольно странными узорами. Тан Цзюньхэ остановился и заглянул в дверной проём: там сидел длинноволосый мужчина и делал кому-то татуировку. Ян Сюань как раз собирался повести младшего обратно той же дорогой, когда Тан Цзюньхэ потянул его за руку и тихо позвал: — Брат. Ян Сюань проследил за его взглядом: — Что такое? Длинноволосый мужчина услышал их голоса, поднял голову и, заметив, что они держатся за руки, не скрывая интереса, окинул их взглядом с ног до головы. — Хотите сделать татуировку? — спросил он. Это был китаец, говорящий на чистом путунхуа. Тан Цзюньхэ посмотрел на него и кивнул. На этот раз он даже не подумал спросить мнения Ян Сюаня. — Заходите, — сказал мужчина. — Подождите полчасика, а пока выберите эскиз. Тан Цзюньхэ потянул Ян Сюаня за собой внутрь. Они сели на деревянный диванчик у стены и взяли каталог эскизов, который им протянул тату-мастер. — Где будете бить? — подошёл к ним помощник мастера. — Вы оба хотите? Тан Цзюньхэ бросил взгляд на Ян Сюаня, который, опустив голову, листал каталог, и, посмотрев на помощника, ответил: — Только я. — Ты школьник? — заметив, что он выглядит довольно юным, парень посоветовал: — Если хочешь набить в незаметном месте, можно на плече, груди, спине или на ноге. — Не будь таким скромным, — усмехнулся тату-мастер, стоявший в дверях. — Можно на талии или на ягодицах. Кожа у тебя очень светлая, везде будет красиво. Тан Цзюньхэ на мгновение задумался и нерешительно произнёс: — На талии... — На щиколотке, — перебил его Янь Сюань. Тан Цзюньхэ замер, но тут же кивнул: — Хорошо, на щиколотке. Мастер вскинул на него взгляд и подразнил: — Кем вы друг другу приходитесь? Ты такой послушный. — Он мой брат (гэгэ), — ответил Тан Цзюньхэ. — О-о, гэгэ... — в голосе татуировщика послышались двусмысленные нотки. Тан Цзюньхэ не стал смотреть альбом с эскизами. Он обратился к подошедшему мастеру и сказал, что хочет набить тополь. Примечание переводчика. Для тех, кто еще не в курсе: гэгэ может служить как обращением к старшему брату, так и обращением между парой мужчин-геев. Опытный татуировщик кивнул — мол, без проблем — и быстро набросал эскиз: это был молодой белый тополь, не реалистичный, а скорее в абстрактном стиле. Тан Цзюньхэ сел на кушетку. Его щиколотка была бледной и тонкой. Когда мастер обхватил его ногу, нанося контуры рисунка, он поднял глаза и подмигнул: — На щиколотке будет смотреться отлично. У твоего гэгэ хороший вкус. Янь Сюань стоял в дверях и курил, было непонятно, слышал ли он эти слова. — Впрочем, я думаю, на талии ему бы тоже очень понравилось, — вкрадчиво добавил мастер. Тан Цзюньхэ, слегка покраснев, промолчал. Татуировочная машинка издавала тонкое жужжание. Когда игла впилась в кожу, Тан Цзюньхэ до боли стиснул зубы. Янь Сюань докурил и, прислонившись к дверному косяку, опустил взгляд, наблюдая за происходящим. Когда ствол и ветви были закончены и настал черёд листьев, Янь Сюань внезапно произнёс: — Пусть остаётся так. Тан Цзюньхэ разжал челюсти и поднял на него глаза. Мастер тоже замер: — Хм? — Листья не нужны, — отрезал Янь Сюань. Мастер посмотрел на Тан Цзюньхэ, взглядом спрашивая его мнение. — Пусть, — согласился Тан Цзюньхэ. — Листья всё равно увядают. — Так даже лаконичнее, выглядит неплохо, — кивнул татуировщик. Тёплый жёлтый свет в студии подчёркивал белизну кожи Тан Цзюньхэ, делая её похожей на тонкий фарфор. Татуировка тополя, размером чуть больше монеты, красовалась прямо над хрупкой косточкой щиколотки — выглядело это прекрасно. Закончив работу, мастер убрал иглу и спросил: — Ну как? Тан Цзюньхэ подогнул ногу и наклонился, чтобы рассмотреть рисунок поближе, затем удовлетворённо кивнул. — А что скажет гэгэ? — Мастер выпрямился, уступая ему место. Янь Сюань подошёл, опустился на корточки рядом с кушеткой и, обхватив ладонью щиколотку Тан Цзюньхэ, внимательно осмотрел тату. — Хорошо получилось, — произнёс он. Примечание переводчика. Татуировка — белый тополь 白杨 (báiyáng) — является отсылкой к фамилии Ян Сюаня (杨 yáng). *** В те дни они почти всё время проводили на море. Однажды они даже отправились смотреть на китов: огромный веерообразный хвост поднял над поверхностью воды величественные каскады брызг. Прохладные капли попали на них, и в тот же миг солнце выпрыгнуло из-за горизонта. Сквозь водяную пыль оно казалось внезапно вспыхнувшим пламенем. В одно мгновение застывшее море словно зажглось, и блики огня задрожали в тёмной пучине. Величие и красота природы развернулись перед ними во всём блеске. В тот момент Тан Цзюньхэ подумал: «Так вот он какой, мир за пределами Жунчэна». Той ночью он лежал у окна, глядя на океан. Белый песок отражал свет звёзд и казался похожим на зимний снег в Жунчэне. Ему совсем не хотелось возвращаться. Для него Жунчэн сузился до размеров комнаты и класса, где он задыхался под гнётом ожиданий и удушающей заботы Тан Сяонянь. Но потом он вспомнил детство: как мать привела его в дом Янь Сюаня и как он плакал, тоскуя по ней в те дни. Они много лет были друг другу единственной опорой. Она — его мать, и он всё же не мог не беспокоиться о ней. Его свобода была похожа на воздушный шар, привязанный к Жунчэну: он мог улететь далеко, но в конце концов нить всё равно тянула его обратно. Янь Сюань был тем ветром, что унёс его прочь. Но разве ветер может дуть вечно? Тан Цзюньхэ стало грустно. Раньше он не знал этого чувства. До шестнадцати лет его жизнь была заполнена лишь страхом и равнодушием, и его собственные эмоции были скудны. Лишь встретив Янь Сюаня, он познал горечь страха потери и муку недосягаемого желания. Янь Сюань сел на край кровати и потянул его за щиколотку. Тан Цзюньхэ, не ожидавший этого, заскользил по простыням вслед за его рукой. Он обернулся: Янь Сюань, опустив голову, рассматривал татуировку. Она уже начала покрываться корочкой, немного болела и чесалась. — Брат, — позвал Тан Цзюньхэ. Янь Сюань поднял на него взгляд. Из-за глубоко посаженных глаз его прямой взор часто казался полным нежности, но если присмотреться, эта нежность оказывалась иллюзией, за которой скрывался холод. Однако сейчас Тан Цзюньхэ не видел ни тепла, ни холода. Глаза Янь Сюаня были черны и непроглядны, как морская бездна после того, как пылающие облака угасают. Тан Цзюньхэ подполз ближе и коснулся паха Янь Сюаня. Желание, рождавшееся там, предназначалось ему. Он протянул руку, расстегнул верхнюю пуговицу и, вцепившись зубами в собачку молнии, зубец за зубцом потянул её вниз. Тан Цзюньхэ не понимал, зачем он это делает. Он просто подчинялся инстинкту, желая вызвать у Янь Сюаня ещё более сильную реакцию. Когда полувозбуждённый член полностью встал, проступив сквозь ткань отчётливым контуром, Тан Цзюньхэ ощутил прилив острого удовлетворения. Янь Сюань не останавливал его — лишь продолжал смотреть на него своим тяжёлым, тёмным взглядом. Тан Цзюньхэ принялся ласкать его языком через ткань трусов: там уже всё затвердело, и на хлопковой материи расплылись влажные пятна — невозможно было разобрать, слюна это или естественная смазка. Он придвинулся ближе и высвободил орган, что проникал в его тело, тот почти ударил его по лицу, так что Тан Цзюньхэ инстинктивно отпрянул. Янь Сюань придержал свой налившийся кровью член и пару раз несильно ударил им юношу по уголкам губ. Тан Цзюньхэ потянулся навстречу, слизывая солоноватую мутную жидкость, а затем, широко раскрыв рот, вобрал его в себя. Он изо всех сил старался заглотить его целиком, но тот был слишком велик: Тан Цзюньхэ пришлось немного отстраниться, чтобы перевести дыхание, прежде чем протолкнуть его глубже. Ощущение головки, упирающейся в самое горло, вызвало у него рвотный позыв, но он сдержался и попробовал двигаться. Когда член возвращался в рот, Тан Цзюньхэ кончиком языка проникал в узкое отверстие на вершине и проводил по уздечке, а затем, затаив дыхание, снова всасывал его целиком. Янь Сюань положил ладонь ему на затылок и слегка нажал. Этого было достаточно, чтобы полностью подчинить Тан Цзюньхэ. Член входил и выходил из его рта, достигая самого входа в гортань, которая порой судорожно сжималась — совсем как внутренние мышцы Тан Цзюньхэ во время оргазма. Челюсть Тан Цзюньхэ уже начала неметь, но он продолжал усердно заглатывать плоть Янь Сюаня. Он заметил, что при каждом его глотательном движении Янь Сюань слегка хмурится — инстинктивная реакция сдерживаемого желания. Тан Цзюньхэ безумно это нравилось. Он почувствовал, как движения Янь Сюаня участились, а член во рту набух ещё сильнее. Он думал, что Янь Сюань кончит ему в рот, надеялся на это — ведь он обожал в брате абсолютно всё. Но едва он об этом подумал, как Янь Сюань, обхватив себя рукой, вышел. Семя брызнуло почти мгновенно, заливая лицо Тан Цзюньхэ. Белёсая липкая жидкость повисла на его волосах, ресницах, щеках, несколько капель осталось на ярко-алых губах. Тан Цзюньхэ от этих брызг на лице растерялся и замер. На мгновение он словно впал в забытье и отрешённо поднял взгляд на Янь Сюаня. Тот с силой взъерошил его волосы, затем вытянул салфетку из пачки на прикроватной тумбе и, приподняв его за подбородок, капля за каплей бережно стёр сперму с волос и лица. Выбросив салфетку, он обхватил лицо Тан Цзюньхэ ладонями, наклонился и крепко, властно поцеловал его в губы. В ту ночь они занялись любовью ещё раз. Янь Сюань сжимал талию Тан Цзюньхэ, входя в него максимально глубоко. — На пояснице тоже было бы неплохо, — внезапно произнёс Янь Сюань в самый разгар их близости. — Если тебе нравится... — выталкивал слова Тан Цзюньхэ, содрогаясь от толчков, — я... я пойду и набью... ещё одну. Они делали это уже много раз, и он знал, что брату нравится входить в него сзади. Раньше он иногда просил позволить ему повернуться, потому что хотел видеть лицо Янь Сюаня, но в эту ночь он из последних сил старался угодить ему: прогибал поясницу и высоко выпячивал ягодицы, снова и снова принимая в себя Янь Сюаня. Лишь много времени спустя Тан Цзюньхэ понял, откуда в ту ночь взялось это жертвенное настроение — он хотел быть лучше, хотел, чтобы Янь Сюань запомнил его. Даже если в будущем Янь Сюань будет заниматься этим с кем-то другим, он надеялся, что тот хоть на миг вспомнит о нём — будь то воспоминание о его неопытности или о его бесстыдстве. Когда они, изнурённые, наконец улеглись, взмокший от пота Тан Цзюньхэ прильнул к Янь Сюаню. Он вспомнил, что неделя истекла, но не мог заставить себя заговорить об отъезде — он ни за что не хотел расставаться с Янь Сюанем. Он был слишком жадным до этого счастья. Они болтали под шум прибоя, и вдруг Янь Сюань спросил, кем он хочет стать в будущем. — Не знаю, — ответил Тан Цзюньхэ. — Раньше я думал о том, чтобы стать врачом. — Хм? — отозвался Янь Сюань. — Почему? — Когда я был маленьким, бабушка заболела, и в больнице сказали, что её не вылечить. Тогда я об этом и задумался, — говорил Тан Цзюньхэ, прислушиваясь к биению сердца Янь Сюаня. — Но сейчас мне кажется, что если я буду с тобой, то мне всё равно, чем заниматься. Не дождавшись ответа, Тан Цзюньхэ продолжил: — Можно даже не идти на вступительные экзамены. — Пропустить пересдачу в альтернативном приёме, а потом ещё и экзамены? Тан Цзюньхэ промолчал, но в глубине души он именно этого и хотел. Однако Тан Сяонянь тогда просто сойдёт с ума. — Брат, можно я завтра позвоню маме? — тихо спросил он. — Позвони, — разрешил Янь Сюань. Он снова отвёл волосы со лба Тан Цзюньхэ, коснувшись маленького шрама. «Может, скоро всё это исчезнет», — подумал он. Тан Цзюньхэ так и не смог заснуть до самого утра. Его правое веко непрерывно дёргалось. Тан Сяонянь когда-то говорила: «Левый глаз дёргается к богатству, правый — к беде». Неизвестно, подействовало ли это самовнушение, но на душе у него было неспокойно. Янь Сюань, похоже, тоже спал плохо. Они лежали в объятиях друг друга, слушая шелест листвы и рокот волн за окном. Как только начало светать, Тан Цзюньхэ открыл глаза и шёпотом позвал: — Брат, ты проснулся? — Угу, — Янь Сюань накрыл глаза тыльной стороной ладони. — Хочешь позвонить сейчас? — Да... — выдохнул Тан Цзюньхэ. Янь Сюань ничего не сказал по поводу того, что он подорвался звонить в такую рань. Он просто сел, протянул Тан Цзюньхэ трубку и нажал несколько клавиш, позволяя ему донабрать номер. В отличие от прошлого раза, гудки шли долго, прежде чем на том конце подняли трубку. Тревога Тан Цзюньхэ росла, ему было почти страшно открывать рот. Крепко сжав трубку, он выдавил: — Мама. — Ты ещё помнишь, что у тебя есть мать? — голос Тан Сяонянь звучал устало, но на удивление спокойно. Тревога Тан Цзюньхэ немного отступила, на мгновение в нём вспыхнула робкая надежда, что, быть может, он сможет остаться с Янь Сюанем ещё на пару дней. Но следующая фраза матери заставила его сердце, едва начавшее успокаиваться, снова бешено подскочить к самому горлу. — Янь Сюань ведь рядом с тобой? — произнесла Тан Сяонянь тем же пугающе спокойным тоном. — Передай ему: его папаша-подонок дышит на ладан. Пусть поторапливается обратно, если хочет успеть на похороны.