рецепт от беспорядка.

Однотонные шторы плотно закрыты, не давая проникнуть в комнату свету уличных ламп. Солнце давно опустилось за горизонт, предвещая собой длинную ночь. Время было около двух-трех ночи – самое спокойное время по скромному мнению двух парней, находившихся в данный момент в комнате. С улицы не доносилось абсолютно никаких звуков человеческой жизни и деятельности, лишь тихий, но такой грозный, шум поднявшегося несколькими минутами назад ветра и периодический лай собак, пытавшихся то ли привлечь к себе внимание своей Луны, покровительницы их стаи, то ли саму стаю сородичей, бросивших их. Комната освещена лишь тугим синим цветом светодиодных лент и теплым светом настольной лампы, контрастирующий с основным светом. В воздухе витал терпкий, достаточно химозный запах киви: возможно, освежитель воздуха со вкусом киви оказался не таким уж и натуральным, а, тоже вполне возможно, это просто последствие баловства парней со своими электронными штучками да забавами. Комнату окутала прохлада, доносившаяся из открытой форточки и заставлявшая натягивать рукава свитеров посильнее. Никому бы не хотелось чувствовать этот губящий холод, ведь отопление почему-то до сих пор не дали и давать будто бы не собираются. Зато горячую воду уже успели отключить, тварины. Чонин покрасневший нос забавно морщит, потому что он уже успел замерзнуть, и тут же потирает его, пытаясь согреть хотя бы немного, хотя бы теплом рук. Сынмину хочется протянуть ладонь, чтобы дернуть друга за его кончик носа ради шутки глупой, но он тут же одергивает себя, почувствовав жгучую боль от перекиси, брызнувшей на свежие, новые раны. Он глаза инстинктивно прикрывает, морщась. Чонин же второй свободной рукой к своему лицу тянется, поправляя пару прядок, потому что те мешаться начали, постоянно надоедливо залезая на глаза, прикрывая тем самым обзор. Пора бы постричь уже давно отросшую челку, чтобы такого больше не было. Либо хотя бы начать применять по назначению подаренные забавные заколки. Но он не ищет легких для себя путей, ведь так? Будто бы страдание от мелких, легко решаемых проблем – единственный для него выход. Чонин ладонь к пачке пластырей протягивает, мягко перебирая их в своих руках, насчитывая нужное количество. Его вторая ладонь осторожно держит запястье Сынмина, словно оно настолько хрупко, что достаточно лишь неправильно, неаккуратно прикоснуться, и кожа тут же «разобьется», покроется огромным количеством новых ран или «трещин». Будто бы нынешние раны появились от мелких, щекотных взмахов легким перышком, а не наточенным острием ножа. Парень бумажку, скрывавшую липкий слой пластыря, отлепляет. Он вздыхает, покрывая порезы липучками. Вводит по их краям нежно, надавливая аккуратно, чтобы они прилепились как можно лучше к чужой руке. Сынмин глаза прикрывает, в свои думы уходя, и растерзанные губы поджимает. Будто бы он хочет что-то сказать, но скорее предпочтет промолчать. –Больно? – прерывает их довольно длительную тишину Чонин, интересуясь состоянием друга. Парень фыркает на это, совершенно не зная, как ответить. Вроде больно, а вроде и приятно. Слишком непонятные чувства даже для него, и их слишком много. Кажется, он запутался совсем в этом всем дерьме. Максимум, на что его понимания самого себя хватает – отрицательно покачать головой в ответ на заданный вопрос. –Ха—а… – тяжелый протяжный вздох Чонина заставляет обратить на него внимание… – есть ощущение, что все, что я сейчас делаю - бессмысленно. Бровь изогнулась. Сынмин на него смотрит вопросительно, пытаясь понять в чем дело и к чему это сейчас было. Он буквально начинает пилить его взглядом, чувствуя, как бардак в голове начинает преобразовываться в еще более запутанную кашу. Чонин замечает это и все-таки решает пояснить свои слова другу, далекому от любой философии: –Чтобы избавиться от проблемы - нужно избавиться от ее корня. Но я не могу. Я могу лишь залечить твои раны, но сердце… –И сердце тоже можешь, – обрывает его Сынмин, не давая закончить мысль. Он ладонь на его щеку осторожно кладет, ожидая того, что ее вот-вот оттолкнут, но этого не происходит. Поглаживает мягко и аккуратно. Чонин обе брови вскидывает от удивления, но в противовес своей реакции тут же жмется к прохладе чужой руки, ластясь. Кажется, здесь больше ничего и не нужно говорить, ведь все понятно и так. Между ними слова-объяснения чувств и не нужны были никогда, пусть один и максимально далек от любой философии, не способный разобраться даже с собственными мыслями, а второй чуть ли не к другим в головы легко залезть готов. Чонин улыбается мягко, пока начинает тянуться в объятия к человеку напротив. Тот тут же этой улыбкой заражается, притягивая к себе и укладывая у себя на грудной клетке. Ян прижимается мягко, вслушиваясь в стук чужого сердца и впитывая тепло любимого тела. Он глаза в удовольствии прикрывает. Пальцами нежно шагает по чужому плечу, считая сантиметры, пока думает о чем-то. О чем-то приятном, хорошем, заоблачном. Сердце Сынмина стучит спокойно, размеренно. Он уже давно привык к тактильности, редким объятиям, холодным вечерам, которые они проводили, прижимаясь к друг другу и делясь своим теплом. Этот вечер был не таким, как все остальные, вызывал некий трепет в груди, заставлявший мысленно порхать. Но бабочки в животе уже давно освоились, поэтому не бились истерично о стенки. Он давно знал, что любил человека, что сейчас тихо сопел на нем. Влюбленность, а может и настоящая любовь, уже давно жила в нем. Его чувства и мысли - сплошной бардак и беспорядок, в котором черт ногу сломит. Сынмин никогда не был уверен в самом себе. Он ощущал себя сплошным непонятным пятном из каких-то случайных намешанных красок в обществе других людей. Его влюбленность была единственным чувством, которая никогда не подвергалась собственным сомнениям. Она словно возглавляла весь тот беспорядок, стоя на вершине. Ее всегда было нетяжело найти, увидеть, опознать. Ведь влюбленность в отношении своего друга всегда была чувством, в котором он был абсолютно уверен. Чонин же, который часто помогал ему разбираться в себе и своих чувствах, был словно мамочка, которая стабильно приходила к нему в комнату, чтобы прибраться и устранить появляющийся бардак. Жаль лишь, что наведенный порядок действовал лишь недолго, и снова все мысли, чувства, спутывались в сплошную кашу. Но может, любовь и была центром этого хаоса? Вернее, незнание о взаимности, вокруг которой всегда и происходил шум в голове. Теперь, если корень проблемы устранен, то и порядок в голове будет навести нетяжело. Может, теперь в голове будет тихо и спокойно?