Из тысячи людей я встретил своё отражение

      Полночь.       Лес был безмолвным и безжизненным склепом, где каждый хруст ветки под ногой отдавался гулким эхом в мерзлой тишине.       Лунный свет, бледный и обманчивый, пробивался сквозь голые ветви, отбрасывая на снег длинные, искаженные тени.       Я шла, уже видя впереди зловещий силуэт Дерева Черепа — его оголенные корни, словно костлявые пальцы, впивались в заснеженную землю.       Каждый инстинкт, каждая клетка моего сверхъестественного существа кричала об опасности, посылая по спине леденящие импульсы тревоги. Но я заглушила этот внутренний голос, приняв его за обычную паранойю, усугубленную ночной тьмой. Я была Хоуп Майклсон. Бессмертной. Неуязвимой.       Я подошла к месту. Никого. Лишь ветер шелестел сухими травами, словно насмехаясь над моей бдительностью. И в этот миг, когда я уже собиралась обернуться, раздался резкий, оглушительный хлопок, нарушивший ночную тишину.       Выстрел.       Острая, жгучая боль пронзила живот, заставив мир поплыть перед глазами. Я рухнула на колени, а затем в холодный, белый снег. Теплая, липкая волна хлынула из меня, окрашивая кристальную белизну в багровый цвет. Металлический привкус крови заполнил рот.       — Как жаль, — раздался сладкий, ядовитый голос, от которого кровь стыла в жилах. — Такая способная ученица… И вся ее жизнь оборвется из-за того, что она сунула нос не в свое дело.       Из тени вышла мисс Торнхилл. В ее руке дымился пистолет, а на лице играла спокойная, почти скучающая улыбка.       Я смотрела на нее, пытаясь сфокусировать взгляд. Кровь растекалась по снегу, образуя алое озерцо, пожирающее мою человеческую жизнь.       — Прости, милая, — она говорила так, словно убаюкивала ребенка. — Но ты стала слишком большой проблемой. А я не терплю помех.       — Думаешь… — я с трудом выдохнула, и горло заполнила кровь, — если убьешь меня… твой план сработает? — Я закашлялась, и капли алой жидкости упали на снег. — Ты ошибаешься… Уэнсдей… она докопается до правды… И тогда, поверь, тебе будет не сладко.       Я драматизировала, конечно. Даже если она убьет меня сейчас, я воскресну. Проснусь вампиром. Но эта мысль была далеким, туманным утешением, пока моя человеческая сущность истекала кровью на снегу.       — О, нет, дорогая. Эта странная девочка мне ничем не угрожает. Как, впрочем, и ты, — ее улыбка стала шире. Она подняла пистолет, и ее палец вновь лег на спусковой крючок. — Сладких снов, Хоуп.       Второй выстрел пробил тишину, попав точно в сердце.       Мир сузился до боли, до холода снега под щекой и до медленного, неумолимого затухания. Я лежала, глядя в черное, беззвездное небо, чувствуя, как мое человеческое сердце делает последний, беспомощный толчок.       Конец моей человеческой жизни.

(От третьего лица)

      Мерилин Торнхилл без лишних эмоций подошла к бездыханному телу. Схватив его за одежду, она потащила свою ношу по снегу, оставляя за собой кровавый след. Река в этом месте еще не замерзла — темные, стремительные воды безжалостно неслись куда-то в ночь. Словно выбрасывая мусор, она сбросила тело Хоуп в ледяную пучину.       Оно на мгновение показалось на поверхности, а затем исчезло, поглощенное течением.       Она развернулась и ушла, довольная своей работой. Позже она расскажет, что видела, как Хоуп ушла в лес в подавленном состоянии. Начнутся поиски. Найдут лишь замерзшую лужу крови и следы, ведущие к воде. Поиски быстро свернут — найти тело в ледяной воде с таким течением было все равно что искать иголку в стоге сена. Дело закроют, списав на несчастный случай или самоубийство.

(От лица Хоуп)

      Я очнулась от одного-единственного ощущения — жажды.       Воздух ворвался в легкие с такой силой, что обжег их. Я лежала на илистом берегу реки, в каком-то богом забытом месте. Мое тело было чужим — слабым, дрожащим, но при этом налитым новой, чужеродной силой. Голова раскалывалась.       Но все это меркло перед одним, всепоглощающим чувством — животным, неконтролируемым голодом. Жаждой крови.       Я поднялась, движимая этим первобытным инстинктом. Я была не человеком, а сосудом, наполненным одной лишь болью и нуждой. И как же мне жаль тех туристов, что оказались в лесу в тот день…       Когда сознание вернулось ко мне, я огляделась. Картина была ужасной. Все вокруг было залито алыми брызгами. Три тела лежали бездыханные, их жизни были выпита мной, чтобы утолить этот адский огонь внутри.       Голова раскалывалась от миллионов звуков, запахов и ощущений, обрушившихся на меня с утроенной интенсивностью. Шепот ветра в ветвях был оглушительным, запах гниющей листвы — удушающим, а биение моего собственного сердца отдавалось гулким стуком в висках.       Я не могла думать, не могла контролировать эту бушующую в жилах силу. Лишь одна мысль пробивалась сквозь хаос:        Домой. Там мне помогут.       И если бы в тот момент я была способна думать о чем-то, кроме собственного выживания и пути в Новый Орлеан, я бы, наверное, задумалась о Тайлере. О том, какую боль причинила ему моя смерть.

(От третьего лица)

      В ту самую ночь Тайлер Галпин проснулся от дикой, разрывающей боли в животе и всепоглощающего чувства тревоги. Казалось, его живьем проткнули раскаленным докрасна клинком. Его Хайд, обычно дремлющий глубоко внутри, бился в истерике, наполняя его яростью и горем, которые не были его собственными.       Что-то было ужасно неправильно. Он чувствовал это каждой клеткой своего существа. В ту ночь сон так и не пришел к нему.       Утро началось не с аромата кофе, а с сурового сообщения от отца, когда Тайлер спустился на кухню.       — Хоуп Маршалл ночью ушла из Невермора и не вернулась. Сейчас идем с собаками прочесывать лес. Сиди дома и не лезь не в свое дело.       Но Тайлер уже не слышал. Слова: «Хоуп пропала». Прозвучали для него как приговор. Так вот что он и Хайд чувствовали. Разрыв связи. Боль утраты.       Но он не знал, что связь между ними не пропала. Ведь Хоуп, не мертва окончательно.       И тогда его телефон завибрировал, издав короткий, безразличный щебет. Он посмотрел на экран. Сообщение от Мерилин Торнхилл:       «Я убила Хоуп Маршалл. Теперь нам никто не помешает.»       В тот миг мир Тайлера рухнул. Все, что сдерживало его Хайда — все человеческие цепи, все иллюзии контроля — обратилось в пыль. С оглушительным ревом, который не принадлежал ему, он выбежал из дома, его тело сломалось и перестроилось в монстра, ведомого лишь болью и яростью.       На следующее утро в лесу нашли не только трех обескровленных туристов, но и еще пару тел, разорванных в клочья с нечеловеческой силой.       А над Джерико в ту ночь повис кроваво-красный туман, и небо разрывали раскаты грома, будто сама природа негодовала.

(От лица Хоуп)

      Я шла по знакомым, таким родным улицам Нового Орлеана, но теперь они виделись мне в ином свете — более ярком, более резком. Каждый звук, каждый запах был пыткой. Я спешила к нашему дому, к единственному месту, где меня могли понять.              Я вошла внутрь, и первым, кого я встретила, был отец. Он стоял в холле, и его зоркие глаза сразу же уловили мое состояние.       — Хоуп? — его голос был резким, полным тревоги. — Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в Джерико. Как ты здесь оказалась?       — Пап… — мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно.              Он шагнул ко мне, его взгляд стал пристальным, анализирующим.       — Что случилось? — он нахмурился, и в его глазах уже мелькало понимание, от которого он яростно отмахивался.       — Я… — слова застряли в горле. Как сказать это? Как признаться в том, что я переступила последнюю грань?       — Милая, — его голос смягчился, но в нем зазвучала сталь. — От тебя пахнет кровью. Что с твоей одеждой? И что с тобой самой?       Он уже все знал. Чувствовал. Видел смертную бледность моей кожи, неестественный блеск в глазах, дрожь в руках.       Несколько секунд в доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего сердца.       Я посмотрела ему прямо в глаза, и в них отразилась вся моя боль, ужас и отчаяние.       — Я мертва… — прошептала я, и это простое признание прозвучало как приговор, отголосок выстрела в ночном лесу, навсегда изменивший меня.