Ты заплатишь, ублюдок.

День на сыроварне тянулся густо и тягуче, словно расплавленная моцарелла, обволакивая всё в предсказуемой, сырной дрёме. Кто бы мог подумать, что за этой молочной рутиной таится бездна, полная коварства и мести? Солнце, словно ленивый сырный соус, облизывало окна, рассыпая золотую пудру бликов по гладкому металлу. Бир, поглощенный священнодействием сырного производства, словно дирижёр, отдавался перераспределению головок сыра, оттачивая каждое движение до безупречной точности. Сэм, его верный пёс и молчаливый соучастник, крался за рабочими, словно тень, направляя их энергию в нужное русло. Они казались деталями единого часового механизма, двумя половинками неразрезанной головки гауды. И вот, взгляд Бира зацепился за любимый Сэмом чесночный хлеб. В голове, словно благородная плесень на бри, зародилась дерзкая мысль: а что, если скрестить обожаемый им чеддер с этой ароматной выпечкой? Эксперимент не заставил себя ждать, но Сэм, отведав кулинарное выкрутасничество друга, юмора совсем не оценил. Месть, как выдержанный маасдам, должна была созреть в полной тишине. Окутанный ложной безмятежностью после трудовой смены, Бир разнежился на тихой полянке, не подозревая, какая гроза надвигается на горизонте. Сон его цинично прервался едкой вонью и ощущением чего-то липкого и обжигающего кожу. Открыв глаза, в последнем проблеске сознания он увидел Сэма, с зажигалкой в лапе, словно хитроумного палача. Взметнувшаяся искра стала предвестником сырного апокалипсиса. – НЕТ, СЭМ! – отчаянный вопль, словно предсмертный писк мышонка, угодившего в сырную ловушку, вырвался из груди Бира. Дальше – лишь агония. Нестерпимая боль разрывала его на части, словно острый нож, рассекающий зрелый пармезан. Он горел заживо, вспыхнув, как свеча из сырного воска. Жизнь меркла в глазах, как тающий под солнцем плавленый сырок. Кожа плавилась, обнажая прежний слой и жуткий проволочный каркас. Рухнув на землю, Бир почувствовал, как Сэм вкладывает в него два Виолаксума – пурпурный и голубой. Разница в концентрации этих адских взрывчатых веществ пробуждала новую волну нечеловеческой агонии, заставляя его кричать, словно раненного зверя. Он не умирал, обреченный лишь на мучительное перерождение и вечную, беспросветную сырную муку.