that moment between us.

      Клиника Святого Джеймса стояла на окраине Брисбена: белое здание с серыми стенами, пахнущее хлоркой и застоявшимся воздухом. Здесь, за высоким забором с колючей проволокой, всегда было ощущение, будто время остановилось. Внутри царила плотная, липкая тишина, нарушаемая лишь шагами санитаров и хлопаньем тяжёлых дверей. Оскар Пиастри, двадцатисемилетний психиатр с карими глазами и прямой осанкой, шёл по коридору, держа подмышкой тонкое досье. На обложке было имя: Ландо Норрис, двадцать девять лет, гражданин Великобритании, диагноз: биполярное расстройство I типа с психотическими эпизодами. Его доставили месяц назад после того, как он попытался устроить перформанс в лондонском метро, утверждая, что «город разговаривает с ним через рельсы».       — Пациент нестабилен, — сказал ординатор, проходя мимо. — На прошлой неделе бросил стулом в медсестру, когда узнал, что вы в отпуске.       Оскар лишь кивнул на это. Он слышал это не впервые, ведь Ландо всегда так остро реагировал на его отсутствие, будто его бросали в темноту без предупреждения. Когда он вошёл в палату, Ландо сидел на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу. Белый халат на нём был измят, волосы слегка растрёпаны, а глаза настороженно блестели. Услышав шаги, он не повернулся, но уголок его губ дёрнулся в знакомой полуулыбке.       — Вернулся, доктор? Или это просто одна из тех галлюцинаций, где ты кажешься реальным?       — Я, вроде как, настоящий, — спокойно ответил Пиастри, закрывая дверь. — Как прошла твоя неделя?       — Без тебя? — Ландо повернулся, и в голубых глазах сверкнуло раздражение. — Как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно. Эти твои сменщики... — он фыркнул. — Они не понимают меня. А я ненавижу тех, кто не на одной волне со мной.       Он спрыгнул с подоконника и подошёл почти вплотную. В его дыхании чувствовались мята и тревога.       — Ты хоть понимаешь, каково это — не сойти с ума, когда вокруг только лица без выражений?       — Предполагаю, — тихо ответил Оскар. — Поэтому я и вернулся. Начнём?       На терапевтических сеансах они сидели напротив друг друга: Оскар зачастую с блокнотом и спокойным выражением лица, Ландо с вечным движением ноги, будто ритм внутри него не давал остановиться.       — Расскажи, что ты чувствовал, когда меня не было, — начал Пиастри.       — Панику. Потом злость. Потом... ничего. Пустоту, доктор. Как будто я стал чёрной дырой.       Он говорил быстро, сбиваясь, часто вставал и начинал ходить по комнате, касаясь стен пальцами, словно пытался нащупать их дыхание.       — Всё вокруг будто вибрирует? Даже эти стены. Ты их не слышишь, потому что тебе повезло быть нормальным. А я слышу. Они зовут меня.       — Что они говорят тебе? — спокойно спросил Оскар.       — Что я им нужен. Что я часть чего-то большего. Что, может, это не болезнь, а просто другой язык. — Ландо улыбнулся. — Если бы я был художником, я бы рисовал звук.       — А если бы ты мог нарисовать сегодняшний день?       — Он был бы бурым, как мокрая земля. И где-то я бы нарисовал прожилки света. Потому что ты вернулся.       Оскар делал пометки, но мысли его шли в сторону. В Норрисе было что-то такое, чего нельзя было описать одним диагнозом. Чувствительность до боли, острота восприятия, будто он видел больше, чем позволено другим. Он не просто болел — он будто горел. Иногда по вечерам они сидели в уютной тишине. За окном шумели эвкалипты, а воздух был густой от дождя. Ландо вдруг мог сказать:       — Я не боюсь своей болезни. Я больше боюсь того, что без неё я перестану быть собой.       — Болезнь не ограничивает тебя, как личность, — отвечал Пиастри.       — А кто тогда это делает? Ты? — усмехался он, но глаза оставались серьёзными.       Но не всё шло спокойно. Когда Оскар однажды уехал на конференцию, Ландо отказался принимать лекарства и напал на молодого врача, сорвав с него бейдж, крича:       — Ты не он! Верните моего Оскара!       Успокоить его удалось только после укола седативного. Когда же Пиастри вернулся, персонал встретил его с тяжёлыми взглядами и усталыми лицами.       — Он слушает только вас, — сказала медсестра. — Это становится проблемой для нас.       В тот вечер Ландо сидел молча, с пустым взглядом.       — Я подвёл тебя, да? — произнёс он хрипло.       — Нет. Ты просто не справился.       — Не справился с чем? С тем, что скучаю по нашим сеансам? По тебе? — Ландо засмеялся. — Доктор, я, кажется, влюбился в это.       Оскар опустил глаза. Он знал, что это лишь часть мании, идеализация чего-либо. Но в груди что-то болезненно откликнулось.       — Мы не друзья, Ландо, — мягко сказал он. — Мы работаем над твоим выздоровлением.       — А если я не хочу выздоравливать? — тихо, почти по-детски спросил Норрис. — Если смысл всей моей этой жизни — видеть, как ты смотришь на меня вот так, будто я ещё не совсем потерян?       Молчание между ними растянулось, густое, как смола.       — Тогда начнём с того, — сказал наконец Пиастри, — чтобы ты поверил лишь в одно: что ты человек даже без меня.       Шли недели. Приступы становились всё реже. Ландо начал нормально спать, стал менее раздражительным. Но вместе с этим появилось что-то похожее на грусть. Он часто сидел у окна, наблюдая за двориком, и говорил:       — Когда ты уйдёшь, я снова сойду с ума.       — Я не уйду, пока тебе не станет лучше, — отвечал Оскар.       — А если мне никогда не станет лучше?       — Тогда я останусь до тех пор, пока ты не выздоровеешь окончательно.       Последний сеанс перед его переводом в реабилитационное отделение прошёл в смирном спокойствии. Ландо смотрел в окно и сказал:       — Знаешь, я больше не слышу стены.       — Это же хорошо, Ландо.       — Может, и нет. Без них слишком тихо. Но теперь я слышу себя. Иногда. И тебя.       Оскар улыбнулся.       — Это значит лишь то, что ты учишься слушать реальность.       — Или учусь любить её, — ответил Ландо. — А это, доктор, страшнее, чем любить безумие.       Когда Оскар вышел из палаты, солнце уже опускалось за горизонт. Он остановился у окна и увидел то, что Ландо всё так же сидит на подоконнике, но теперь спокойно, почти мирно. И впервые за долгое время Пиастри позволил себе подумать, что, может быть, выздоровление — это не возвращение к норме. Может быть, исцеление — это момент, когда двое — один слишком чувствительный, а другой слишком сдержанный — находят в безумии друг друга, и это делает их обоих чуть более живыми.