Мерзлая Казань

Вечерняя сырость цеплялась за плащ Кащея, пока он шёл к знакомому дому на окраине города. Он не звонил заранее ибо знал, что его будут всегда рады видеть. Его вела тупая, но настойчивая тревога — словно старый шрам, который ноет к перемене погоды. Только «погода» менялась внутри него. Пройдя через охрану, он пошёл в дом. Но в голове была только одна мысль: Боков.. Идя по улице, в сумраке возвращаются обрывки вчерашней ситуации: качалка, Люда, звук уходящих шагов, который остался гулом в голове. Боков увидел его с Людой — и мгновение быстро ушло в тень, как ускорившийся кадр на плёнке: он повернулся и лишь мигом исчез с горизонта, оставив после себя тяжёлый воздух сомнений и облако недопонимания. Кащей рассуждал внутри о том, что подумал Женя в тот момент. По его версии, тогда в чужой душе возникла буря ревности. Он думал о предательстве, о том, как слова и взгляды могут сделать человека чужим в твоём же собственном мире, и о том, как быстро может оборваться доверие. Флора Александровна сидела на стуле. На ней было надето темно-зелёное платье, которое сочеталось с её огненно-рыжими волосами. Рядом с ней стоял дубовый длинный стол, который был уставлен фруктами и большой вазой для конфет, которая была заполнена полностью.  Кащеев вошёл бесшумно, в домашних мягких тапочках. Здесь он сбрасывал кожаную скорлупу, становился просто Никитой. Сегодня на его лице лежала тень усталости, которую не скрыть. Он прошёл на кухню — место, где всегда пахло травами, печеньем и спокойствием. Теперь запах был иной: застоявшейся тишины и тревоги. — Здравствуй, Флора. Как ты?— подойдя к ней и обняв, проговорил мужчина. — Здравствуй, дорогой. – прижавшись к нему сказала Флора, —Всё хорошо, ты как сам? Совсем забыл меня.. —Обижаешь, тебя не забудешь. Знаешь же, что ты самый дорогой человек мне. — Ты тоже мне очень дорог. —Сказала Флора, погладив того по щеке тёплым взглядом. — Я знаю.— кивнул Никита. — Садись, Никит. Чайник закипает. — голос Флоры Александровны был низким, спокойным,— Лицо у тебя..как у затравленного волка. Опять по району твои ветры гуляют? Налив чай, Флора села на стул. Не стала излагать дело с ходу о проблемах с Петей и её тревогах насчёт него. Сначала были ритуальные фразы о погоде, о делах. Но пальцы её, теребящие край вязаной салфетки, выдавали внутреннюю бурю. Он опустился в кресло напротив, тяжко вздохнув. Рукой провёл по лицу, стирая маску хозяина положения. — Ветер не мой, Флора. Ветер времени. Сквозняк из всех щелей. Рынок у гаражей опять горел — сами подожгли, страховку срубить. И нет таких значимых проблем, о которых можно переживать. Больше волнует и морально убивает то, что несколько трупов молодых девушек нашли за этот короткий период времени. А убийцу или убийц, до сих пор не нашли.  Женщина кивнула, разливая ароматный чай по чашкам. — Помню, лет двадцать назад, на этом же рынке, мужик кошелёк у женщины выхватил. Так его всем миром поймали–да так, что он сам в милицию бежал от народа спасаться. Дело поправимое–это вопрос времени..А что за девушки? Ты мне ничего не рассказывал больше после той встречи, когда мы виделись в последний раз. — Пару дней назад, как я слышал, убили молодую женщину, Натальей звать. У неё сын остался маленький.. –вздохнул Никита, протирая лицо. –Ладно, давай лучше не буду тебя этим грузить, хорошо? Расскажи лучше, как Петя и ваши отношения с ним.  Наконец, она не выдержала и тихо, почти беззвучно, сказала то, что, видимо, повторяла про себя уже много дней.. Она сделала паузу. В её голосе впервые живая, материнская тревога. — Петя. Слова, обычно согревавшие, сейчас кольнули, как иголкой. Флора поправила платье и с тоской посмотрела на Никиту. Кащей насторожился. Петя-её родной сын. Мальчишка, который был гордостью матери. А Кащей платил за его учёбу в Лондоне и делал всё возможное, чтоб он ни в чём не нуждался, чтобы Флора была спокойна. — Что с Петей? —Кащеевский голос стал тише и опаснее. — Он стал другим, молчаливым. В последнее время будто в себя ушёл. Из своей комнаты не выходит, когда я его прошу со мной выпить чай. Глаза пустые, смотрит сквозь тебя. Деньги, что ты даёшь ему, хотя я тебе запретила это делать..Они у него не задерживаются. И запах..Никит, такое чувство, что он всегда находится там, где пьют и курят всякую гадость. — Парень соскучился по Казани, с пацанами гуляет. Это пройдёт. —улыбаясь, проговорил Кащей, глядя на Флору. Она замолчала, в её глазах стояли слёзы, которые она не могла удержать. —А еще стал пропадать. Особенно по ночам. Говорит — у друзей, но друзей этих я не вижу. Вижу только...только тень моего мальчика. И вчера... —она сжала ручки кресла, костяшки побелели. —Вчера я нашла у него не деньги. Фигурку шахматную. Ферзя..Старую, костяную. Такая же, как у нас в наборе, что нам покойный Ефремов вырезал. Нашу семейную. В комнате повисла тишина. Настолько густая, что был слышен лишь тихий треск углей в печи и собственное громкое биение сердца. Кащеева не удивила её догадливость. Ферзь. Тот самый. Старый и тёмный, с едва заметной трещиной у основания. — В кармане его джинс нашла, когда стирала одежду. —прошептала она, и слёзы, наконец, покатились по её щекам. — Это…та же с набора. Зачем он её носит, Кащей? Зачем, что это значит? Она смотрела на него, умоляя о простом, человеческом ответе, которого у него не было. Была только страшная правда. Кащей взял фигурку. Дерево было холодным. Таким же холодным, как в беседке. Таким же холодным, как должно было быть там, на месте преступления. Он сжал его в кулаке, и костяшки пальцев побелели. Они не просто дошли до Пети. Они вошли в его дом. Влезли в его карман. Осквернили память об отце. Использовали самую дорогую вещь как инструмент давления, как метку. Намекая, что всё возможное сделают, чтоб убрать их семью с района. И ферзь рядом с убитой…это был тот же почерк. Театральный, жестокий, посылающий сообщение. Себе. Бокову. А теперь через Петю и ему, Кащею. Он понял всё. И проблема была не в пропаже фигуры. Проблема была в геометрии зла. — Он её не украл, — хрипло проговорил Никита —её ему дали. Как знак, как пропуск. — Кто? Кто дал? —в голосе Флоры Александровны прорвался страх.—Никита, что происходит? Объясни мне пожалуйста. — Мои..партнёры. Конкуренты. Неважно кто, это сообщение. Для меня. — Кащей встал и подошёл к окну, стоя спиной к комнате. Его силуэт на фоне вечернего неба казался огромным и беззащитным одновременно. —Они не могли ударить по мне напрямую. Знают, что ты для меня...как мать. Единственное, что связывает меня с тем временем, когда я ещё был человеком, а не прозвищем. Значит, бьют по тебе. Через Петю. Он обернулся. На его лице не было ни злобы, ни ярости. Была ледяная, бездонная усталость. — Я борюсь за этот район, Флора. Чтобы он был моим, чтоб здесь был порядок. Порядок который выстроил Мидас. А получается, что я сам удобряю почву, на которой растёт этот яд. И этот яд теперь травит не только чужих детей. Он травит Петю. И что стоил ваш муж....И я..я не знаю, как его честь и близких от этого защитить. Потому что чтобы вырвать его оттуда, мне нужно будет сжечь дотла то, что я строил. И, возможно, сжечь себя. Флора молча смотрела на него. В её взгляде не было осуждения. Была та же усталость, но отлитая в форму мудрости. Кащея будто ударили между лопаток. Он снова увидел костяного ферзя в доказательственном пакете, который принёс Боков. И ферзя в кармане у Петра. Все сошлось в один тугой, смертельный узел. Разговор был уже не о проблемах района. Он был о цене власти. И о том, что самая высокая плата — это не деньги и не кровь. Это души тех, кого ты, вопреки всему, пытался сберечь. Кащей резко вспомнил приход Бокова. Мысленно он снова и снова проигрывал в голове сцену в качалке, как заевшую пластинку. Его волновали мысли и чувства Жени, который увидел его и Людку. Эта фальш, грязь и эти девки, которые были на всё согласны, казались мерзостью, потому что ни одна из них не знала его настоящего. Для многих них он казался грозным и строгим мужчиной, у которого нет лишних чувств и эмоций. И выйдя из собственных мыслей, он проговорил:  — Я разберусь. — сказал Никита тихо, почти неслышно. — С Петей. Со всем. Я обещаю. Но в тишине комнаты это прозвучало не как угроза или обещание человека, который даёт "слово пацана". Это прозвучало как молитва отчаявшегося, который впервые за долгие годы осознал, что его сила бессильна против того хаоса, творцом которого он сам и стал. Попрощавшись с Флорой и пообещав поговорить с Петей, Кащей вышел на улицу. Вышел, оставив одну с её страхом и старым деревянным ферзём на кухонном столе. На улице холодный воздух обжёг лёгкие. Кащей шёл, не видя ничего вокруг. В его голове складывалась карта. Жертвы. Фигуры. Лондон. Петя. Боков, молча положивший улику. Это была не охота. Это была переписка. Диалог, который кто-то вёл с ним, Кащеем, через смерть и страх. Речь шла о том, кто осмелился прикоснуться к его семье. И за это будет только одна плата: полная и безоговорочная. Теперь этот диалог касался и его семьи. Его людей, которые были ему дороги. Которые были для него всем.. — Бар. Поздний вечер. Кафе было тихим и уютным убежищем от вечерней суеты, но для Евгения оно стало клеткой для его мыслей. Он сидел в углу, в полутьме. Пил не для веселья, а для того, чтобы приглушить внутренний камертон, который после встречи в качалке звучал невыносимо фальшиво. Но его мысли были не здесь. Они были там, в качалке. В глазах всё ещё была картина: Кащей, Люда и их тихая близость. И тот треск ферзя. Перед Боковым стоял третий по счёту виски за вечер. Лёд уже растаял, превратив золотистую жидкость в мутную, холодную горечь. Он смотрел не в стакан, а сквозь него. Туда, где в отражении потёртой стойки мерцало иное изображение: подвал-качалка, жёлтый свет лампы и они — на старом диване. Он снова чувствовал тот удар под диафрагму–внезапный и тотальный, который вышиб из него воздух в дверном проёме. Это не было ревностью в привычном смысле. Ревность вонзилась в следователя не горячим ножом, а ледяной иглой. Она разлилась по жилам, не обжигая, а вызывая тошнотворный озноб. Это была не просто ревность, а удар по его самолюбию. Он никогда никому не позволял, чтоб с ним так поступали, ставя на второй план. Он всегда был дохуя важной персоной в жизни любого другого человека. Гнев на Кащея был ясен. Но был и другой гнев, более тихий и разрушительный — гнев на себя. За что? За то, что позволил этой сцене так себя ранить. За слабость, за то, что вышел из себя и бросил ферзя, как истеричный пацан, а не как следователь. Он показал Кащееву свою самую уязвимую точку, и теперь тот знал как на неё давить. Этот стыд от собственной непрофессиональности и эмоциональной наготы жёг изнутри сильнее виски. Ревность вонзилась в Женю не горячим ножом, а ледяной иглой. Она разлилась по жилам, не обжигая, а вызывая тошнотворный озноб. Это была не просто ревность. В другом конце зала, в телефонной будке, стоял Андрей-лаборант из бюро судмедэкспертизы и напарник Дианы. Увидев мрачно пьющего Бокова, человека, кем интересовалась Диана, он не раздумывал. Набрав номер, он приглушил голос: — Диана, это Андрей. Ты говорила, что тебе интересно, чем увлекается Боков. Твой объект интереса здесь, в кафешке, в центре города. Сидит один и пьет виски, как воду. Выглядит…ну, знаешь, как после провала. Думаю, тебе будет интересно. На другом конце провода Диана медленно улыбнулась. «Идеально», — подумала она. План, зревший в её голове, обрёл идеальную мишень: уязвлённый, пьяный и жаждущий самоутверждения мужчина. Она отошла от зеркала, в котором только что оценивала свой наряд. Выбор был безупречен: узкое платье-футляр чёрного бархата, облегающее каждую линию, с глубоким, но не вульгарным декольте. Никаких лишних украшений, только каблуки, удлиняющие ноги, и яркая помада цвета спелой вишни. Вызывающе? Да, но с холодным, почти интеллектуальным расчётом. Это был не крик, а точный выстрел. Полчаса спустя дверь открылась, впустив порцию холодного воздуха и Диану. Её глаза, привыкшие к деталям, мгновенно нашли следователя. Она сделала несколько кокетливых шагов, и подойдя к Бокову положила руки ему на плечи, полушёпотом сказав: — Место свободно? —её голос был низким и немного хрипловатым, как после долгого молчания. Повернувшись, Боков сразу узнал, кто стоял сзади него. — Для тебя — всегда. —Евгений жестом пригласил ту сесть. Фраза прозвучала автоматически, какой-то заученный светский рефлекс. Она говорила легко и непринужденно, но каждый её жест был выверен: наклон головы, демонстрирующий линию шеи, как бы случайное движение, когда она поправляла прядь волос. Она видела, как его взгляд скользнул по декольте и задержался на секунду дольше приличного. Первая точка захвачена. — Почему ты здесь, Диана? — спросил Боков прямо, глядя на неё. — В баре, со мной? Неужели тебе тоже не с кем провести этот вечер? Она посмотрела на него фальшиво трепетным взглядом и без капли стеснения поцеловала в уголок губ, тихим голосом сказав: — Я пришла тебе помочь. Пошли потанцуем..  Выпив пару бокалов, она положила ладонь на тыльную сторону его руки, лежавшей на столе. Лёгкое, но обжигающее прикосновение. Следак, глядя затуманенным взглядом и приняв её "помощь", последовал за ней на танцпол.  Музыка на танцполе была плотной и ритмичной, пульсируя в такт мигающим огням. Диана и Женя оказались в самом центре этой движущейся массы людей, где слова теряли смысл, уступая место языку тела. Девушка двигалась с удивительной, почти интуитивной пластикой. Она не танцевала для Бокова, она танцевала с ним, ведя немой диалог тел. Каждый её шаг, поворот бедра, лёгкое движение рук были одновременно приглашением и ответом. Их дистанция то сокращалась до сантиметра, то увеличивалась, создавая магнитное поле напряжённого ожидания. В полумраке её глаза, поймавшие отблеск стробоскопа, светились уверенностью и игрой. Шум в клубе был оглушительным, но для Жени он превратился в глухой, пульсирующий фон. Диана в его объятиях казалась невесомой куклой, чьи движения он угадывал скорее по инерции, чем ощущал. Её духи — сладкие и настойчивые — щекотали ноздри, но в сознании всплывал другой, призрачный запах: густой табачный дым, дорогой импортный одеколон. Он танцевал с Дианой, а видел другую картину. Прошедший пару дней назад в кафе праздник, посвященный их трудной, но важной и серьёзной профессии. И на этом паркете, выложенном шахматными плитами, среди коллег в парадной форме и их жён в лучших платьях из польского крепдешина, танцевали они: Никита и Люда. Он помнил его взгляд. Как Кащей хотел доказать, что не даст кому-то руководить им. Он отвечал той же монетой. —Дорогой, расслабься. — прошептала женщина, касаясь губами его шеи. —О чём задумался? Чужой голос вернул его в настоящее. В клуб, где музыка била в уши, а свет резал глаза. Он посмотрел на её умело подкрашенное лицо, полное ожидания приятного времяпрепровождения и лёгкой интриги. В её глазах не было и тени того, что видел Евгений в глазах Кащеева. — Нет, нет, всё хорошо. — хрипло ответил он, и его голос прозвучал несвойственно, почти чужим. — Просто вспомнил кое-что. Он натянуто улыбнулся Диане и притянул её ближе, но его объятие было пустым. Когда ритм сменился на более медленный и томный, она закрыла оставшееся между ними пространство. Поднеся губы почти к самому его уху, чтобы её было слышно сквозь грохот басов, она произнесла негромко, но чётко, превращая слова в часть самого танца: — Тут слишком шумно. И слишком много глаз. — Ее взгляд, прямой и открытый, на мгновение встретился с его. — Давай сменим обстановку на твой отель. Там мы сможем...продолжить этот танец без посторонних. Её предложение висело между ними — как требование с её стороны, но во взгляде следователя читалось, что он не сторонник такого продолжения. Он считал, что это переходит все границы. Поняв в его взгляде ответ, Диана поцеловала его требовательно, чтоб дать понять, что от неё он всё равно просто так не уйдет и согласится на предложение. Что с ней спорить не было смысла..