Мерзлая Казань

Казань: Район универсама. Он лежал на краю города, как застывший в бетоне и ржавом железе упрек ушедшей эпохе. Не район, а памятник индустриальному закату. Дворы-колодцы, лабиринты сараев и гаражей, просевшие асфальтовые дороги, пятиэтажки в которых была жизнь. Зимой было особенно пронзительно: грязно-белый снег, гарь из труб частного сектора, ледяной ветер, гуляющий между длинными стенами цехов. Главный нерв — обветшавший «Универсам», в качалке которого, в сизой дымке самокруток, пульсировала настоящая жизнь. Универсам: Они не нуждались в громком имени. Для города они были «кащеевцами», для себя — просто «наши». Контролировали все, что приносило крохи с обеденного стола гигантов: уцененный товар с баз, «крыша» ларьков и мастерских, подпольный цех по переборке двигателей в бывшем складе. В группировке были четкие устои и правила.  В первую очередь — уважение, иерархия и слово. Обещал — сделал. Предательству нет прощения. Чужие "авторитеты" здесь не ходят, не ведут дела и не "поднимают голос". Своих не бросают. Проблемы одного — проблемы всех. Семья, двор, братва — это все. В районе запрещено выноси сор из избы. Лишних глаз и ушей быть не должно. Разговоры — только в "курилке" у гаража или на "хате" у проверенных.Ценится не только грубая сила, но и смекалка, выдержка, умение решить вопрос "без шума". Люди Кащея. Зима вступил когда бы еще молодым мальчишкой ,который уже изначально дал понять, что будет стоять за группировку, чего бы ему это не стоило, и Кащей сразу просек это, и доверял ему самые серьезные дела группировки Демид, кореш, с кем Никита познакомился когда был на одной из разборок, по чистой случайности он видел как Кащей разбирается с парнями из Дом быта, и пошел вступать за него, что дало понять Кащею, что он будет свой в группировке  Пальто, молодой пацан, интеллигент, лингвист, всегда одет с иголочки. Для Кащея до сих пор загадка как он попал к ним, что его привлекло. Несмотря на всю свою непохожесть, Пальто — свой для «пацанов». Он предан своему двору и своей «семье» (братве) так же, как и все.  На районе было много пацанов, которые были значимыми фигурами для Универсама, которые были на все готовы, чтоб район стоял и существовал  Кащей, прогуливаясь по району, в своем фирменном одеянии, неизменная зимой. Длинное кожаное пальто,  пальто не для красоты- оно не стесняет движений. Практичность была для него всем. Шапка-формовка потертая, но качественная, сидит на голове как корона, Под пальто свитер или простая водолазка, простые черные джинсы и тяжелые ботинки. Никакой показной роскоши — только функциональность, статус и холодная, неброская сила. Видя Зиму и пацанов у коробки, подходя ближе к ней, он громким голосом произносит: — Салам пацаны, ну что, как вы тут?,-улыбаясь проговорил Кащей  — Кащей, здарова! Ну че, сам как?,- подходя к Никите, здороваясь за руку — Ниче, пойдет,- выдыхая произнес он,- Пацаны, беспредел творится на районе, надо решить, сегодня в 7 часов всех жду в качалке  — Кащей, не вопрос,- подходя ближе Зима шепотом сказал,- Все нормально? — Зима,- глядя на него сказал Кащей,- В качалке поговорим, собери всех, буду вас ждать, и чтоб все пришли все, а то пиздец будет тем, кто не придет —Не вопрос, все организуем,- смотря волчьим взглядом на Кащея, понимая что это будет не просто собрание. Попрощавшись со всеми, Кащей пошел в направлении их места силы.  — Боков проснулся от того, что мозг его, похоже, решил самостоятельно просверлить череп изнутри. Резкая, тупая боль в висках пульсировала так, как будто голова щас взорвется. Первым делом ударил в нос запах — коктейль из дешевого парфюма, вчерашнего перегара, табачной вони, въевшейся в шторы. Держась за виски, проговорив «Шо бля вчера было?» В голове сразу всплыли несколько имен «Кащей, Людка, Диана» Диана? Шо бля за Диана? Откуда она взялась? Повернув голову к тумбочке, он увидел стакан полной воды и таблетки от головы, у Бокова в голове сразу промелькнула мысль « Ну пиздец, заботливая» Он поднялся, побрел к ванной, ударившись мизинцем об диван, выругавшись, подойдя к умывальному, включил холодную воду. В зеркале на него смотрело существо с лицом цвета мокрого асфальта, всклокоченными волосами и глазами, в которых читалась « Ох бляяя, че же у тебя с лицом, следователь Боков. Сколько ты вчера выпил?» Забравшись в ванную, ледяная вода не освежила, а лишь оглушила новой волной боли. Смыв весь вчерашний день с себя, укутавшись мягкое пахнущее хлоркой полотенце. Но в голове все равно стучало, пульсировало, требовало немедленного отрезвление.  Выйдя из ванной, зайдя в комнату , взяв пейджер, 10 сообщений, от Марины, Виталика и одно от Дианы.  «Нахуй вас, заебали» Одевшись, приведя себя в порядок, он вышел на улицу.  Погода в Казани, была солнечная, снег валил всю ночь, создавая сугробы. Вайб той зимы, которую любил Боков. Которая напоминала ему о детстве. Боков ключом с характерным скрежетом отпер свою «Волгу» Садясь на просевшее сиденье, он тронулся, и знакомый вид из окна — широкая панель капота, словно палуба корабля, и казанские улицы, плывущие мимо, — на этот раз не давал успокоения, а наоборот, обнажал нервы. Он ехал по проспекту, по которому летела «скорая». Он вспомнил как его тетя Галина позвонила ему, и ее голос в трубке был— сломанным, испуганным: «с мамой плохо…». И снова, как навязчивый кадр, перед ним возникала палата.Лицо мамы.Врачи.Тетя Галя, которая успокаивала его и говорила что с мамой все будет хорошо. «Волга» мягко остановилась у знакомого серого здания с вывеской «Отделение милиции». Мотор затих. Тишина, наступившая после гула, была оглушительной. Боков сидел, не двигаясь, руки ещё на руле. Казанское утро, здание, вчерашний бардак Он выключил зажигание, и тишина окончательно поглотила звук мотора. Он потёр переносицу, благодаря Бога что с мамой все обошлось  Он глубоко вздохнул, открыл дверь и твёрдой походкой направился ко входу в отделение. Поздоровавшись с охранником, он медленной походкой пошел в кабинет, где уже не с довольным лицом смотрела на него из под лба Марина — Ну шо, Марина, тебе дали новую игрушку, под названием пейджер, ты решила забрасывать меня сообщениями? Соскучилась?,—проговорил Боков, взяв бумаги с ее стола, садясь на свое место  — Боков, закрой рот,- с недовольным лицом посмотрев на Бокова сказала Марина,- у нас пиздец творится, а ты все шутки шутишь. Тебе для чего бля пейджер нужен?  — Тебе какая разница? Тебя ебет?- равнодушным тоном ответил ей Боков,-Новости есть по делам убитых?  — Про первые убийства, ничего совсем, никаких зацепок. Но нашли адрес этого Сергея, с кем была в контакте Наташа,— живет как раз в районе твоего любимчика-Кащея,- проговорила с иронией девушка — Какого нахуй любимчика? Хуйню не неси,— рявкнул Боков,— адрес дай его, поеду потом побалакаем с ним.  Кабинет был затянут той особенной, липкой тишиной, что наступает после провала. Боков, стиснув переносицу, глядел в потолок, где трещина расходилась звездой. Марина, поднявшись с места, подошла к окну, облокотившись о подоконник, смотрела во двор, где под дождём стояла её машина, и заговорила: — Я забыла оповестить, я дала задание Виталику, — её голос прозвучал плоским, усталым тоном, нарушая тишину. — Он ездил на тот самый цех. — Виталик был на заводе «Октябрь». В том самом литейном цеху, что в дальнем углу, за складами. Там, где ещё при Союзе делали те самые подарочные шахматные наборы для партсъездов, и получил — ничего. Ровным счётом ничего. — проговорила Марина, понимая, что уже в который раз они в тупике Она сделала паузу, давая словам осесть, как яду. — Он говорил с людьми. С теми, кто ещё помнит станки. Никто ничего не знает. Никто не видел, не слышал. Старый мастер, Геннадий Петрович, тот, кто вёл с Ефремовым все сложные заказы… он на больничном. С гипертоническим кризом. Врачи не пускают. Жена сказала Виталику — «отстаньте, человеку плохо». Остальные… глухие стены. Чистые анкеты. Слишком чистые. Боков закрыл глаза, переваривая все сказанное, и понимал что они в тупике. Боков тяжело вздохнул. Ещё один сука тупик. У него в голове всплыла та фигурка, которую он отдал зачем то Кащею. Фреза. Она была сделана из странного состава — матового, холодного на ощупь, тяжеловатого. Не керамика, не фарфор, не камень. Что-то промежуточное, рукотворно-архаичное. — Но Виталик ничего не вытянул, — напомнила Марина, но в её голосе уже не было безнадёжности, а появился азарт охотника. — Потому что Виталик — чужой. Он приехал с вопросами и пачкой «Космоса». Его там ждали. — Боков схватил со стула своё потрёпанное пальто. — Нужен тот, кто его знает, и расскажет ему все.  Марина встала, мгновенно поняв. — Кащеев Никита. Ты хочешь поехать с ним. — Не «с ним». Я повезу его туда, — лицо Бокова стало каменным. — Эта фреза ведет к нему. Хуй знает столько их вообще там, —Боков надевал пальто, движения его были резкими, точными. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была та самая, знакомая ей, безрассудная решимость.— Он поведёт нас к правде, Марина. Туда, где делают шахматные фигуры, сегодня отправится не милицейская проверка. Туда отправится их заклятый друг, Никита Кащеев.  Марина кивнула, а Боков вышел в коридор, где пахло пылью и сыростью. — — Ну что, — голос Кащея был негромким, низким, без эмоций. Он не спрашивал. Он констатировал. — Собрались. Пахнет говном. Не только здесь. На всём районе. Его взгляд скользнул по лицам. — Мелочь лезет. Со вчерашнего дня — три ларька обчистили. Не «по понятиям», не с договором. По-тихому, ночью, как крысы. Мелко, пакостно. Чувствуют слабину. Один из парней, коренастый, с бычьей шеей Демид, хмыкнул: — Да мы их, этих шнырей… — Молчать, — отрезал Кащей, даже не повышая голоса. Демид съёжился. — Это не главное. Главное — девки. В подвале стало тихо настолько, что слышно было шипение газа в горелке «козла» в углу. Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание.  — Резали не для дела. Не для бабла. Резали… для забавы. Или для посыла. Нам. В воздухе запахло не просто напряжением, а первобытным, звериным страхом. Беспредел в разборках — это одно. Бессмысленная, ритуальная резня чужих девчонок — это нечто из иного, тёмного измерения. — Это не наши методы, — хрипло сказал кто-то из темноты. — Наши, не наши — неважно, — Кащей не сводил ледяного взгляда с пространства перед собой. — Это тень на наше имя. На наш порядок. Кто-то гадит на нашей земле и мажет дерьмом нашу же марку. Милиция уже копошится. Скоро будут вопросы не к пришлым, а к нам. Потому что на районе — наш порядок. И если при нас такое… значит, порядка нет. Он откинулся, и старый стул тихо заскрипел. — Нужно найти. Быстро и тихо. Не для справедливости. Для чистоты. Чтобы все поняли: на Слободе есть закон. И он — железный. Потом он медленно перевёл взгляд на Зиму, который, как глыба, стоял чуть поодаль, прислонившись к стойке с блинами. — Зима. Где Петр? Его тут нет. Зима поднял тяжёлый, налитый свинцом взгляд. Его бас прорубал тишину, как топор лёд. — Петр… не может. Сейчас. По особым причинам. Передал: разберётся со своими делами — будет. Чуть позже. Обещал. Слова повисли в воздухе, обрастая ледяными сосульками подозрения. «Особые причины» в их мире никогда не означали ничего хорошего. Это могла быть и милицейская хватка, и болезнь, и… личный интерес, идущий вразрез с общим. Кащей несколько секунд молча смотрел на Зиму, будто пытаясь прочитать правду на его каменном лице. Потом едва заметно кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, как тот самый скол во фрезе, который ему дала Флора. — Пусть будет. Но «чуть позже» — это до завтрашнего вечера. Передай. А сейчас… — он поднялся с кресла, и его тень, отброшенная лампой, гигантской и безликой, покрыла половину стены. — Всем по дворам. Уши на макушке. Любой шорох — мне. Любой чужак — задержать для беседы. И найти того, кто режет девок. Не для суда. Для разговора. У меня к нему есть вопросы. Люди стали расходиться так же тихо, как и собрались. В подвале остались лишь Кащей, Зима да тяжёлый дух невысказанной угрозы. Кащей стоял, глядя на потухшую горелку, его тело сливалось с темнотой. — «Особые причины» у Петра… — тихо, словно самому себе, произнёс он. Зима ничего не ответил. Он просто стоял. Столп молчания в центре назревающей бури. А Кащей уже знал, что эта ночь будет долгой. И вопросы, которые задаст Петр, когда явится, могут оказаться страшнее любого ножа, вспоровшего горло незнакомой девчонке. Боков притормозил свою «Волгу» в пятидесяти метрах от знакомого подвального окна, из которого сочился тусклый желтый свет. Он не глушил мотор, оставив его работать на низких оборотах, ровное посапывание двигателя сливалось с шорохом мокрого снега.Он наблюдал. Как из качалки , начали появляться фигуры. Они выходили по одной-две, без разговоров, расходились в разные стороны, растворяясь в сетке дворов и переулков. Движения были отрывистыми, быстрыми — не обычная неторопливость после тренировки, а сосредоточенная собранность, будто получили задание. Боков отметил про себя лица: Демид, Сутулый идущий, странно, не в сторону дома, а вглубь промзоны, ещё пара знакомых по фототеке. Сходка закончилась. Разошлись по делам. Он выждал еще три минуты, пока двор не опустел. Потом выключил зажигание. Тишина, нарушаемая только шелестом снега, накрыла всё. Он вышел из машины, холодный воздух обжёг кожу, проясняя мысли. Он спустился к знакомой, обитой дерматином двери. Не стал стучать. Резко толкнул её — она, как он и предполагал, не была заперта изнутри. Тёплый, густой, пропахший потом и металлом воздух ударил в лицо. Подвал был почти пуст. В дальнем углу, у потухшего «козла», неподвижно стоял Зима, А в центре, на единственном старом кресле, сидел Кащей. Он даже не шелохнулся при входе Бокова. Сидел, откинувшись, — Гостиница не там, следователь, — голос Кащеева был тихим, почти ленивым, но в нём чувствовалась стальная пружина. Зима слегка сместил тяжесть тела, готовый в любой миг преградить путь. Боков не стал приближаться. Он остановился в паре метров от кресла — Отпусти своего Цербера, — сказал Боков, кивнув в сторону Зимы, но не отводя взгляда от Кащея. — Разговор не для него. Для нас двоих. — У нас нет тем для разговоров, — отрезал Кащей. — Ты здесь лишний. И слишком наглый для своего же блага. — Ошибаешься. Тема есть. Одна. И она срочная, — Боков сделал шаг вперёд, и Зима тут же оторвался от стены, но Кащей едва заметным жестом остановил его. — «Октябрь». Литейный цех. Тот самый, где раньше шахматные фигуры отливали. В воздухе что-то дрогнуло. Не на лице Кащея — то оставалось каменным. Дрогнула атмосфера. Тишина стала звонкой, натянутой, как струна. — Зима,— проговорил Кащей,— Можешь идти, пригляди за скорлупой. — Кащей,— смотря пронзительным взглядом на Бокова,— Точно? — Вахит, иди,- провожал Кащей Зиму к двери.Закрывая качалку на ключ, и проверяя если кто еще в качалке. Боков смотря на Кащея, стал объяснять их цель:  — Ты мне скажешь. Сегодня. Сейчас. Мы едем туда, — Боков говорил чётко, отрывисто, выкладывая слова как карты на стол. — Едем, и ты выводишь нас на работников, которые  делали фигуры по заказу. Кащей медленно подойдя к Бокову начал ровным тоном:  — И с чего ты взял, что я знаю дорогу на какой-то там «Октябрь»? Я район свой знаю. Цеха — не моя епархия. — Перестань, — устало оборвал его Боков, и в его голосе впервые прозвучало не напряжение, а почти что раздражение. — У тебя тут лежит ферзь, который я тебе приносил вчера! Он оттуда. И девчонка, которую задушили у промзоны, рядом с ней лежал эта фигура!  Это не совпадение. Это цепочка. И ты в ней звено. Ты знаешь, кто их делает, кому еще могли сделать их и подарить и за что. В На местах, где пахнет смертью. И этот запах теперь ведёт к тебе. Он выдержал паузу, давая словам впитаться. — Мы можем ехать вдвоём, тихо. И ты покажешь мне то, что я и так почти знаю. Или я уеду один, вернусь с людьми в форме, подниму на уши весь цех, весь завод, и мы будем копать громко, с пристрастием, пока не докопаемся. И первое, что я покажу им при входе — твою фотографию. И спрошу: «Знакомый?». И поверь, там найдутся те, кто кивнёт. Чтобы спасти свою шкуру. Кащей не двигался. Его темные глаза, казалось, измеряли Бокова, взвешивали степень угрозы, расчётливость блефа. — Ты играешь в опасную игру, следователь, — наконец произнёс он. — Там, куда ты зовёшь, вопросы задают не словами. А у меня нет желания быть твоей живой мишенью. — А у меня нет выбора, — хрипло сказал Боков. — И у тебя его тоже нет. Потому что если не я, то завтра придут другие. Те, кто режет девок. Или те, кто им платит. И у них вопросы будут ещё неприятнее. Я, по крайней мере, пока ещё задаю их словами. Они стояли друг против друга в густом, затхлом воздухе подвала. Секунды тянулись, как смола. — Настроение у тебя вчера было… праздничное, — голос Кащея звучит негромко, беззвучно разносясь в затхлой тишине. Не угрожающе. Слишком… интимно. Боков чувствует, как по спине пробегает холодок. Он молчит. — В «Снежинке» барная стойка липкая от разлитого алкоголя, музыка грохочет, а ты… ты нашёл себе отдушину, — Кащей делает ещё шаг. Теперь между ними один шаг. — Диана. Судмедэксперт. Брюнетка. С родинкой здесь, — он медленно, с хирургической точностью, проводит указательным пальцем по воздуху у своего собственного уголка губ. Боков замирает. В горле пересыхает. — Интересно, — продолжает Кащей, и его голос становится шепотом, ползущим по коже, как паук. — Она хорошо целуется? У неё язык… горячий? Или просто хочет согреться в такую промозглую ночь? Он внезапно поднимает руку. Кончики холодных пальцев скользят по линии челюсти Бокова, от подбородка к виску. Движение бесконечно медленное, изучающее, как будто он читает рельеф чужого лица по Брайлю. Это не насилие. Это —нарушение.Глубокое,обесчеловечивающее. — Ты с ней танцевал, — шепчет Кащей, приближая лицо. Боков чувствует его дыхание — холодное, с лёгким запахом металла и табака. — Ты прижал её к себе, вот так… — Его свободная рука на мгновение легонько, почти невесомо, касается боков Бокова, имитируя объятие. — А она тебе что-то говорила на ухо. Смеялась. Ты закрыл глаза. Расслабился. Глупо. И нежно хватая его за шею целуя в уголке губ Боков пытается вырваться, оттолкнуть его. Тело сковано не страхом перед ударом, а шоком от тотальной осведомлённости. Это приватное, пьяное, постыдное мгновение его жизни — оно здесь, в этой вонючей подвальной яме, в руках у этого человека. — Откуда… — хрипит наконец Боков. — Как ты… — Как я знаю? — Кащей перебивает его, его пальцы теперь лежат на скуле Бокова, большой палец чуть касается угла его рта, где он оставил свой поцелуй. Ласка превращается в мерзкую пародию на нежность. — Я же говорил тебе. Когда ты в первый раз пришёл сюда со своими дурацкими вопросами. Район — мой. Воздух здесь — мой. Ты входишь в него — ты становишься частью моего пейзажа. Мои глаза видят тебя везде. У бара. У гостиницы. Он наклоняется ещё ближе, его губы почти касаются уха Бокова. — Я знаю о тебе всё, следователь. Где ты спишь. Что пьёшь от головной боли. Кащей наконец отстраняется, убирает руку. Но ощущение его пальцев на коже будто выжжено кислотой. Его лицо снова становится непроницаемой маской. — Так что давай не будем делать вид, будто ты везешь меня куда-то. Это я веду тебя. Всегда. И завтра мы поедем на «Октябрь». Но не потому, что ты этого хочешь. А потому, что это нужно мне. Понял? А теперь съебывай отсюда, пока я тебя как следует не выебал. Завтра утром встретимся, — подходя к столу записывая адрес, отдавая его Бокову,- подъедешь туда. Кащей оставив его одного с его мыслями, сел обратно на стул, смотря надменным лицом на Женю как на жертву Боков стоит, его дыхание сбивчиво, сердце колотится где-то в горле. В руках адрес Кащея. Он больше не чувствует себя следователем. Он чувствует себя оголённым нервом, выставленным на всеобщее обозрение в самом сердце чужой, враждебной вселенной. И самое страшное — он понимает, что Кащей не лжёт. Он действительно знает всё. И эта поездка на завод — лишь следующий акт в спектакле, режиссёром которого Боков быть перестал ещё в первую секунду их знакомства. Хлопнул железной дверью,сжав кулаки в карманах, он последовал к своей машине. Поездка на завод начнется с многими моментами которые изменят между ними все. И он чувствовал кожей, что поедет не за ответами, а навстречу новой, более страшной загадке.