Искусство твоей жестокости

Последний кадр «Кошачьей глазки» замер на экране. Фильм закончился, оставив после себя лишь тишину, прерываемую мерным тиканьем напольных часов в прихожей. Элайзапотянулась, кошачьей грацией, и щелкнула пультом. Телевизор погас, отбросив гостиную в полумрак, освещенный лишь одной бра с теплым желтым светом. Полночь. Самое продуктивное время для писателя, одержимого смертью. Она провела ладонью по раскрытому блокноту на столе, ощущая шероховатость бумаги. «Сцена 7: Внутренний монолог убийцы. Что он чувствует, стоя за дверью? Слышит ли учащенное дыхание жертвы? Или лишь ровный стук собственного сердца, отсчитывающего последние секунды чьей-то жизни?» Переезд в Вудсборо, в этот старый, пропахший нафталином и прошлым дом тетки, должен был стать источником вдохновения. Где же еще писать сценарий идеального слэшера, как не в городе, где он и начался? Но вместо ясности в голове стоял густой туман. Ее собственный злодей получался картонным, карикатурным. Ей не хватало... понимания. Ее взгляд упал на полку с реквизитом. Между свинцовыми стеклянными кубками и фальшивыми черепами лежал ее самый ценный экспонат — точная, небутафорская копия ножа из «Крика». Холодная сталь, отполированная до зеркального блеска. Она иногда брала его в руки, просто чтобы почувствовать вес, баланс. Представить. Внезапно тишину разорвал пронзительный звонок стационарного телефона. Белый, винтажный аппарат на тумбочке вздрогнул, будто от удара током. Элайза замерла. Кто мог звонить в этот час? Она никому не давала свой новый номер. Сердце на мгновение ушло в пятки, старый добрый инстинкт, но тут же вернулось, застучав с странным, лихорадочным возбуждением. Она медленно подошла к аппарату. Звонок не умолкал, настойчивый, требовательный. Она подняла трубку. — Алло? В ответ — лишь ровный гул и тихое дыхание. Потом голос. Искаженный, безжизненный, словно пропущенный через мясорубку. Узнаваемый до мурашек. — Какая твоя любимая сцена в ужастике? Вопрос повис в воздухе, густой и тяжелый, как запах крови. Элайза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Нет. Это было... предвкушение. Словно на другом конце провода наконец-то появился тот, кто говорит на ее языке. Она прислонилась лбом к прохладной стенке, прикрыла глаза. — Та, где жертва понимает, что ей нравится ощущение опасности, — тихо, но четко произнесла она. — Момент капитуляции. Когда крик застревает в горле, и ты понимаешь, что единственный способ выжить — это погрузиться в кошмар с головой. В трубке воцарилась тишина. Даже дыхание пропало. Потом — тихий, растянутый смех. Не электронный, а самый что ни на есть настоящий, живой, полный чего-то темного и понимающего. Линия оборвалась. Элайза медленно опустила трубку. Рука дрожала, но на губах играла странная, почти безумная улыбка. Он был настоящим. На следующее утро, открыв входную дверь, чтобы забрать газету, она увидела его. Не газету. На коврике, аккуратнее букета, лежал ее собственный нож. Тот самый, с полки. Но теперь его лезвие было испачкано чем-то бурым, липким, до ужаса похожим на запекшуюся кровь. И, свернувшись вокруг рукояти, как змея, лежала безупречно белая роза. Один шип впивался ей в палец, когда она взяла цветок, и крошечная капля крови выступила на коже. Элайза поднесла розу к лицу, вдыхая ее густой, пьянящий аромат, смешанный с медным запахом «крови». Она смотрела на нож, на свой окровавленный палец, а в ушах все еще звучал тот самый смех. Игра началась. И ей не хотелось, чтобы она заканчивалась.