Искусство твоей жестокости

Их союз обрел плоть и кровь. Буквально. После той ночи что-то в Элайзе окончательно сломалось и встало на место, приняв новую, чудовищную форму. Она больше не была ученицей. Она стала партнершей. Их первая совместная «работа» была изящнымPerformance. Жертвой стал Маркус Ван Хорн, влиятельный и беспринципный кинокритик, разоривший своими ядовитыми рецензиями десятки талантливых режиссеров. Именно он когда-то растоптал в грязь первый сценарий Элайзы, назвав его «бессвязным бредом истеричной бабы». Роман предоставил ей выбор. — Он твой, Муза. Твой дебют. Режиссируй, — сказал он, протягивая ей черную кожаную перчатку и нож. Ее нож. Они устроили засаду в подземном гараже его элитного дома. Когда Маркус, нагруженный дорогими покупками, подошел к своему «Мерседесу», Элайза вышла из тени. На ней был облегающий черный комбинезон, а на лице — маска Призрачного Лица. Ее собственная. — Помните мой сценарий, мистер Ван Хорн? — ее голос, приглушенный маской, прозвучал ледяно. — «Бред истеричной бабы»? Критик замер, его самодовольное лицо исказилось гримасой недоумения, переходящего в ужас. Он попытался закричать, но Роман, возникший позади него как темное видение, беззвучно и эффективно сковал его руки. — Ш-ш-ш, — прошептал Роман ему на ухо. — Критикуй это. Элайза подошла ближе. Она не испытывала ненависти. Лишь холодное, профессиональное любопытство. Она вспомнила все его язвительные фразы, каждое унизительное слово. И ее рука с ножом поднялась не в порыве ярости, а с расчетливой точностью. Она не убивала его сразу. Она вела с ним диалог. Шептала ему на ухо цитаты из его же рецензий, вкладывая в них новый, смертельный смысл. Она наблюдала, как его высокомерие тает, сменяясь животным страхом, а затем и полной, беззвучной мольбой в глазах. Она дала ему прожить весь спектр эмоций, который он так цинично отрицал в чужих работах. И когда он достиг пика своего унижения, она закончила это. Один точный, почти хирургический удар. Искусство, которое он не смог оценить при жизни, стало причиной его смерти. Роман наблюдал, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. В его глазах горел не огонь одержимости, а нечто новое — восхищение. Гордость. — Великолепно, — произнес он, когда она вытерла лезвие о дорогой пиджак критика. — Абсолютно... поэтично. Никакой лишней жестокости. Только чистая... эстетика возмездия. Он подошел к ней, снял с ее лица маску. Ее волосы были влажными от пота, щеки горели, но в глазах стояла та самая ледяная ясность, что была в его. — Ты больше не Муза, — заявил он, проводя пальцем по ее окровавленной щеке. — Ты — Тень. Моя вторая половина. Они оставили тело в гараже, устроив тщательно продуманную сцену. Роман достал из кармана маленький диктофон и нажал кнопку записи. На пленке был голос Элайзы, ее первый диалог с Маркусом, наложенный на запись ее диктофона из цеха — те самые тихие рыдания и признание его вины. Это был их манифест. Их совместное творение. Дома, под струями почти кипятка в душе, Элайза смотрела, как вода смывает с ее кожи розоватую пену. Она ожидала паники. Раскаяния. Ужаса. Но внутри была лишь пустота и странное, глубокое удовлетворение. Она не чувствовала себя монстром. Она чувствовала себя... цельной. Справедливой. Выйдя из душа, она увидела, что Роман стоит у окна, глядя на ночной город. На столе лежали две фарфоровые чашки с дымящимся черным кофе. — Они ничего не поймут, — тихо сказала она, подходя к нему. — Они увидят лишь очередное убийство. Он обернулся. В его руке был ее блокнот со сценарием. — Пусть не понимают. Мы пишем не для них. Мы пишем для себя. — Он открыл блокнот на последней странице. — Наш следующий акт. Детектив Кросби. Он слишком близко. Элайза взяла у него блокнот. Раньше имя этого человека, пытавшегося ее спасти, вызывало в ней чувство вины. Теперь — лишь легкое раздражение. Помеха в их общем творчестве. Она взяла чашку с кофе и сделала глоток. Горький. Бодрящий. Как и их любовь. — Я придумала, как это обыграть, — сказала она, и в ее голосе зазвучали новые, властные нотки. — Он всегда пытался быть героем. Давай дадим ему такой шанс. Героическая смерть... при попытке спасти несуществующую жертву. Роман улыбнулся. Широко, по-настоящему. В его улыбке была не только гордость, но и нечто, очень похожее на любовь. Самую извращенную и самую искреннюю на свете. — Идеально, — согласился он. — Начинай писать. Наш шедевр ждет.