Зов Леса

Сон Лианы был тяжёлым, прерывистым и полным напряжения. Её сознание билось в ловушке кошмаров, где смешивались зловещие образы: зарешечённая клетк, ледяной, хлещущий дождь и горящий, непримиримый взгляд Рейвен. Девочка проснулась посреди ночи, пробуждение было мучительным. Всё тело ломило, словно его перемололи жерновами или переехали тяжёлой, неповоротливой повозкой, в горле першило, а голова раскалывалась от пульсирующей, неутихающей боли, которая отдавалась в висках глухими, настойчивыми ударами. — Заболела… — прохрипела девочка, проснувшись окончательно. Горло саднило при каждом вдохе, словно было набито стеклом. Она лежала, не в силах пошевелиться, охваченная жаром. Когда гувернантка, госпожа Мари, тихо вошла в покои, чтобы разбудить свою воспитанницу к началу утренних занятий, то обнаружила Лиану, горящую от жара. Приложив тыльную сторону ладони к пылающему лбу девочки, женщина ахнула, её лицо побледнело. — О, Небеса! — Её голос сорвался на причитание — У вас жар! Госпожа Мари тотчас поспешила в покои графини Алисии, чтобы сообщить тревожную новость. Услышав её, та ворвалась в спальню, её обычное холодное спокойствие было нарушено резкой тревогой, а пронзительный взгляд скользнул по раскрасневшемуся, влажному от пота лицу девочки, задержавшись на воспалённых веках. — Где ты умудрилась так простудиться? Немедленно пошлите за лекарем! — приказала она гувернантке, не отрывая глаз от дочери. Началось изнурительное лечение. Девочка дремала, проваливаясь в липкое забытьё, просыпаясь лишь для того, чтобы проглотить очередную порцию горького, отвратительного на вкус отвара или тягучего, травяного сиропа. Её рот наполнился стойким привкусом лекарств, а тело стало ватным и тяжёлым, непослушным ей. Госпожа Мари не отходила от девочки ни на шаг, её бдительность была удвоена после первого провала. А графиня Алисия заглядывала в комнату несколько раз в день, и каждый её взгляд был будто уколом тонкой иглы — испытующим и холодным, словно она пыталась прочесть в затуманенном сознании дочери причину этой неуместной болезни. Когда жар отступил, оставив после себя глубокую слабость и пустоту в голове, мать и гувернантка, убедившись, что самое страшное позади и юная графиня теперь просто восстанавливается, позволили себе покинуть спальню Лианы. В комнате царил полумрак, лишь слабый, бледный свет луны, пробивавшийся сквозь узкую щель в ставнях, позволял различить очертания мебели. В ушах всё ещё стоял недавний, резкий звук причитаний гувернантки, а в носу — стойкий запах целебных трав. Лиана села на кровати, игнорируя ноющую слабость в мышцах и остаточную дрожь в теле. Её взгляд упал на прикроватный столик. Там, в тусклом свете, отсвечивали склянки с оставшимися лекарствами — густой, тёмный сироп, предназначенный для смягчения надрывного кашля, и тягучая настойка из трав, сбивающая жар. «Рейвен они нужнее. Она не просто простужена, она горит. Она умрёт от этой лихорадки до восхода, если я не дам ей это. Я обязана помочь, я не могу позволить ей умереть там, в темноте, из-за моей матери». Лиана спустила ноги на пол - ступни обдало холодом, - накинула поверх тонкой ночной рубашки тёплый шерстяной плащ — достаточно тёмный, чтобы хоть немного укрыть её хрупкую фигуру от возможных часовых. Она схватила обе склянки, зажав их в одной руке, чтобы стекло не стучало друг о друга, и выскользнула из комнаты. Девочка двигалась по тёмным коридорам с невероятной осторожностью, прижимаясь к стенам. Её ноги ступали тихо, едва касаясь пола, чтобы не издать ни малейшего звука, который мог бы выдать её. Сердце колотилось с такой силой, что пульс гулко отдавался в ушах - казалось, он сейчас разбудит весь замок. Она спустилась по узкой лестнице пахнущей пылью и старым деревом. Каждая ступень была испытанием для её ослабевшего тела. Пересечь внутренний двор оказалось проще, чем она ожидала, патруль только что прошёл, и теперь путь был свободным. Прижимаясь к глубоким теням, отбрасываемым высокими стенами замка, она прокралась к сараю. Сарай стоял в самом глухом, тёмном углу двора, его приземистый, чёрный силуэт был едва различим в ночном мраке. Лиана протянула руку к маленькому, квадратному окошку, забранному ржавыми прутьями, и, подтянувшись на цыпочках, приникла к нему. Холодный металл обжёг её щёку. — Рейвен? — Тихий зов Лианы был едва слышен, её голос прозвучал сипло и тонко от недавней болезни. — Рейвен! В мёртвой, тишине сарая, нарушаемой отдалённым шелестом дождя, послышался медленный, подозрительный шорох соломы, а затем — надрывный, глубокий кашель, который, казалось, разрывает грудь пленницы изнутри. — Чёртова аристократка? — Услышала Лиана тихий, хриплый голос. — Зачем пришла? — Я тоже заболела, — произнесла девочка, чувствуя, как её горло саднит. Рейвен медленно подошла к двери сарая и высунула лицо в проём окошка. В тусклом свете звёзд графиня увидела, что лицо разбойницы бледно и покрыто испариной, а глаза лихорадочно, неестественно блестят, выдавая сильный жар. — Мне тебя пожалеть, маленькая графиня? — Слабо усмехнулась Рейвен, и её мгновенная, циничная усмешка тут же перешла в новый, мучительный приступ кашля. Она согнулась от боли, хватая ртом воздух, её тело бесконтрольно тряслось. Лиана протянула руку в окошко и осторожно прикоснулась ко лбу Рейвен. Кожа была обжигающе горячей, и это подтвердило все её худшие опасения. — О боги, ты горишь! — Выдохнула Лиана. — Убирайся, девочка. Тебе нельзя тут быть. Твоя доброта тебя погубит. — Я… я просто… я принесла тебе… — Лиана протянула бутылочки, стекло которых было тёплым от жара её тела. — Вот, отпей два глотка из маленькой бутылочки и один из большой. Это снимет жар и успокоит кашель. — Чем мне помогут твои настойки? — снова усмехнулась Рейвен, и в её голосе прозвучала глубокая, горькая усталость, которая ломала её юный возраст. — Твоя мать собирается повесить меня на восходе солнца через три дня. Никакие травы этого не изменят. — Я не допущу этого! Возьми, пожалуйста! — Лиана отчаянно потрясла бутылочкой, её голос дрожал от слёз и гнева. — Выпей! Это даст тебе силы! Рейвен тяжело вздохнула, она уступила чистому, настойчивому отчаянию Лианы и взяла бутылочки. — Два глотка, говоришь? — переспросила она, чтобы сосредоточиться. — Да, два, — твёрдо кивнула Лиана, следя за ней каждым движением. Рейвен открыла пробку и, поморщившись от сильного, травяного запаха, сделала два глотка густой горькой жидкости, которая обожгла ей горло, и один глоток из другой емкости. Затем она вернула бутылочки обратно Лиане. — Вряд ли это спасёт мою жизнь, — сказала разбойница, и её слова снова прервал кашель. Она прислонилась лбом к холодным прутьям окошка, пытаясь унять неуправляемую дрожь. — Они хотят, чтобы твоя мать пришла за тобой. Хотят схватить её и всех, кто придёт с ней, — тихо сказала Лиана, её голос едва слышно дрожал, но слова были чёткими. — Я знаю. И она придёт, — выдохнула Рейвен, закрывая глаза. — А я не хочу этого. Не хочу, чтобы моя семья попала в западню из-за меня. Я должна сбежать… Если ты и правда так печёшься обо мне, достань мне ключ от сарая. — Ты совсем слабая. Как ты сбежишь? — спросила девочка, и её сердце сжалось от новой волны страха за Рейвен. — Я найду способ, за это не переживай… — В голосе Рейвен проскользнула стальная нотка, свидетельствующая о её дикой, несокрушимой воле, которая не сломалась даже под лихорадкой. — Я не дам тебе умереть, — твёрдо произнесла Лиана, глядя прямо в её глаза. — Я найду способ достать ключ, а ты держись. Я завтра вернусь. — Ты сама то не умри, аристократка, — усмехнулась разбойница, и в этом усталом смешке было некоторое тепло. — Поправляйся, глупая девчонка… Лиана кивнула и тревожно оглянулась - не возвращается ли патруль - и пустилась бежать обратно к дому. Она влетела в свою комнату, скинула промокшую от ночной влаги накидку, поставила лекарство на столик и рухнула на кровать. В ушах ещё стоял хриплый, надрывный кашель Рейвен, а в памяти горели её глаза, полные боли и решимости. Надо было стащить ключ. И как можно скорее. Времени оставалось катастрофически мало — день казни, был уже послезавтра. Лиана не могла допустить, чтобы Рейвен погибла. Это было бы чудовищно несправедливо. Пусть разбойница, но всё же девочка, которая была не намного старше её самой. Девочка, у которой была мать, любившая её. Эта несправедливость жгла юное сердце и укрепляла тайную, дерзкую решимость. Она должна была найти ключ, даже если это означало предательство собственного дома и нарушение всех железных законов её матери.