Зов Леса

Лиана стояла у окна своей спальни, вцепившись пальцами в холодный подоконник. За толстым стеклом, затянутым сплошной, серой пеленой дождя, темнел мрачный силуэт клетки. Она напряжённо вглядывалась в этот мрак, тщетно пытаясь разглядеть фигуру внутри. Дождь лил не переставая, с гулом обрушиваясь на тяжёлые черепичные крыши и затапливая двор. Время от времени неистовый ветер швырял в стекло целые вёдра ледяной воды, и тогда клетка совсем пропадала из вида, поглощённая водяной завесой. Девочка внутри промокла до нитки. Она сжалась в самом дальнем углу своей клетки, тщетно пытаясь укрыться от ледяных, нескончаемых потоков, - но негде. Лиана пыталась поговорить с матерью, умоляя её проявить хоть толику милосердия, перевести пленницу хотя бы в сухой сарай. Но графиня Алисия Ашбурн осталась непреклонна. Её лицо, обычно холодное и безупречное, исказилось гневом во время этой краткой, но ожесточённой перепалки с дочерью. — Хватит этих сентиментальных глупостей, Лиана! — отрезала она, хлопнув ладонью по столу так, что зазвенела посуда. — Эта тварь — приманка. И чем хуже ей будет, тем скорее её мать вылезет из своего логова. Я не потерплю дальнейших разговоров об этом. Лиана едва дождалась, когда графиня, всё ещё разгневанная, удалится в свой кабинет, а гувернантка, госпожа Мари, закончив занятия, отправится отдыхать. Наступили те редкие часы, которые старая женщина с некоторой иронией называла «свободными» для юной графини. Обычно Лиана проводила их за чтением или рисованием. Девочка ещё раз выглянула в окно, схватила остатки еды, припрятанные для Рейвен с прошлой трапезы, — кусок ржаного хлеба, несколько сушёных яблок и горбушку сыра. Накинув тёплый плащ, она побежала вниз, не по главной лестнице, а по узкой, чёрной, что вела прямиком в хозяйственные помещения, а оттуда во внутренний двор. Маленькая графиня огляделась. Никто за ней не следил. Двор был пуст — никто в такую студёную погоду не хотел выходить на улицу. Даже патрули не появлялись довольно долго, отсиживаясь в караулках, спасаясь от ливня. Лиана ещё раз посмотрела на клетку, и её сердце сжалось от острой, почти физической боли. — Я сейчас, Рейвен, потерпи, — обратилась она к пленнице, словно та могла её услышать сквозь гул ливня и толщу каменных стен. Она забежала в кладовые, где в углу, покрытая толстым слоем пыли, лежала старая, грубая рогожа. Эту ткань давно никто не использовал. Лиана ухватила её и потащила на себя. Рогожа оказалась тяжёлой, кое-как взвалив её на плечо, чтобы не тащить по мокрой, грязной земле, она вышла во двор. Ветер и дождь сразу обрушились на неё, пытаясь сорвать плащ, ослепить, сбить с ног. Лиана, согнувшись, побежала к клетке, спотыкаясь о камни. Подобравшись, она с усилием закинула тяжёлую, быстро намокавшую рогожу на верх клетки, пытаясь прикрыть её от дождя хоть немного. Ткань съехала набок, и ей пришлось подравнивать её, цепляясь за мокрые, скользкие прутья. Вода с них лилась ей за рукава, леденя кожу. Девочка внутри дёрнулась, вероятно, она была в полудрёме, и этот шум над головой её разбудил. — Вот… это закроет тебя от дождя, — воскликнула Лиана, стараясь перекрыть шум непогоды. — Ты зачем опять пришла, глупая аристократка? — хрипло спросила маленькая разбойница. Она подняла голову, чтобы посмотреть на лицо графини. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь ливень, Лиана увидела её лицо — бледное, землистое, с лихорадочным румянцем на щеках. Губы девочки посинели. — Тебе холодно, я не могла бросить тебя. Я просила матушку, чтобы тебя перевели хотя бы в сарай, но она не хочет даже слушать меня. Вот… — девочка снова поправила сползающую рогожу. — Возьми… — Лиана, дрожа от холода, протянула через прутья свёрток с едой. — Немного еды… — С ума сошла, — пробормотала Рейвен, глядя на еду с тем же подозрением, что и в прошлый раз. — Возвращайся в дом, а то твоя мать и тебя не пожалеет. — Мне не привыкать, она часто меня наказывает. — сказала девочка. Лиана молча смотрела, как промокшая, трясущаяся от холода Рейвен всё же берёт хлеб и откусывает большой кусок. — Ты плохо выглядишь, — тихо сказала Лиана, вглядываясь в её лицо. Рейвен была не просто бледной, она была серой. Глаза неестественно блестели в полумраке, а под ними залегли фиолетовые тени. Мелкая, частая дрожь сотрясала всё её тело. — Посмотрела бы я, как ты выглядела, сидя под холодным дождём поздней осенью, — пробормотала девочка хрипло, и её слова прервал приступ кашля. Она согнулась, давясь, её плечи тряслись, а хрипы раздавались громко даже сквозь шум дождя. — О боги, — произнесла Лиана, и её охватила настоящая паника. — Тебе совсем плохо… Я придумаю что-нибудь… — Лиана снова попыталась поправить рогожу, но ткань промокла и вода снова стала заливать клетку. — Просто уйди, глупая аристократка! Или тебе нравится смотреть, как я тут подыхаю? — Нет! Нет… я потому и пришла, что мне не нравится это! — крикнула Лиана, и слёзы брызнули у неё из глаз, смешиваясь с дождевой водой на щеках. — Я вернусь, я что-нибудь придумаю. Ты главное держись! Выполнив это горячее обещание, она развернулась и побежала обратно к дому. Плащ не спасал, вода заливалась за воротник, струилась по спине и рукам. Её рыжие волосы полностью вымокли, и тонкие пряди начали сжиматься, закручиваясь в мелкие, беспорядочные колечки, которые липли ко лбу и щекам. Она влетела в дом, оставляя за собой мокрые следы на каменном полу, и, не раздумывая, бросилась в сторону помещений для охраны. — Розалин! — закричала она, врываясь в небольшую, скромно обставленную комнату. Уже немолодая женщина-охранница сидела за столом, пытаясь согреться за чашкой горячего травяного чая. Услышав голос своей юной хозяйки, она вздрогнула и чуть не пролила напиток. — Госпожа! Что вы тут делаете? Вы ведь промокли насквозь! Зачем вы ходили к клетке? — Розалин, девочка в клетке… ей совсем плохо! — Лиана говорила прерывисто, задыхаясь от бега и переполнявшего её волнения. — Матушка меня не слушает, гувернантка тоже… ты должна выслушать меня! Охранница встала, её лицо выражало растерянность и беспокойство. — Ваша матушка вас снова высечет, если вы будете вмешиваться… — Я знаю Розалин, но та девочка в клетке… я думаю, она заболела! И если ты сейчас же не переведёшь её в какое-то сухое место, хотя бы в сарай, она умрёт! — Ваша матушка с меня шкуру спустит, ваша светлость! — возразила охранница, но в её голосе уже слышались сомнения и внутренняя борьба. — Она скорее спустит с тебя шкуру, если девочка умрёт до казни! — парировала Лиана, её голос звенел от отчаяния и непреклонной решимости. — Немедленно вытащи эту разбойницу из клетки и запри её в сарае! Женщина смотрела на маленькую графиню, на её обеспокоенное лицо, на мокрые, вьющиеся волосы. — Хорошо… — медленно проговорила Розалин. — Но если ваша матушка захочет меня наказать, я надеюсь, вы вступитесь за меня. — Розалин, моя матушка хочет повесить эту разбойницу, а вешают обычно живых людей. — Лиана подошла к женщине вплотную, её глаза горели. — И к тому же, если моя матушка рассчитывает, что девочку придут спасать её шайка, то девочка должна быть жива, не так ли? Женщина кивнула, в её взгляде мелькнуло понимание. — Вот так и объяснишь моей матушке, если она начнёт браниться. — Ой, госпожа… влетит мне… но вы правы… — пробормотала Розалин, уже двигаясь к выходу. — Пошевеливайся, Розалин! Иначе из клетки ты вытащишь труп! Охранница, тяжко вздыхая, сняла со стены связку ключей и направилась во двор. Лиана осталась стоять в дверях, наблюдая, затаив дыхание. Она видела, как Розалин, кутаясь от дождя, подошла к клетке, с трудом отомкнула замок и распахнула дверцу. Фигура внутри пошевелилась, попыталась оказать сопротивление - слабое, бессильное, - но охранница грубо вцепилась в её одежду и потащила через двор к низкому сараю, стоявшему у дальней стены. Дверь сарая открылась, поглотила обе фигуры, и захлопнулась. Только тогда Лиана выдохнула. Она прислонилась к косяку двери, чувствуя, как дрожь пробивает и её собственное тело — не столько от холода, сколько от пережитого напряжения. Она сделала это. Она не позволила той девочке умереть в клетке под холодным осенним ливнем. Пусть сейчас Рейвен была в сарае, но там была крыша над головой и сухой пол под ногами. Это была победа. Маленькая, хрупкая, выстраданная победа её упрямого милосердия над безжалостной целесообразностью взрослого, жестокого мира.