Откровения в метро

Сугуру Гето стоял на платформе в ожидании поезда. Под ногами неприятно скользила плитка. Воздух, пропитанный смесью ржавчины и пота, ощущался чересчур густым и спёртым. Огни люминесцентных ламп отбрасывали на стены бледные, болезненные тени, и раздражающе рябили в глазах, обещая скорую головную боль. Сугуру стоял неподвижно, в то время как рядом бушевал его личный ураган по имени Сатору Годжо. Тот шнырял туда сюда как ужаленный, будто и не замечал ни духоты, ни давящей атмосферы. Он метался по перрону исследуя незнакомую территорию. Рассматривал каждую трещину на стене и заглядывал чуть ли не в каждую урну. Что в принципе было не удивительно. Для наследника клана Годжо, выросшего в стерильных аристократических поместьях, метро наверняка казалось неизведанным и захватывающим аттракционом. «Как щенок на первой прогулке» – пронеслось в голове у Гето. «Милый щенок». Подобные мысли, хоть уже и не вызывали удивления, но всё ещё были непривычно смущающими. В последний месяц между ними повисло нечто новое, хрупкое и пугающее. Некое невысказанное напряжение, которое изменило химию их общения. Их связь с Сатору с первого же дня знакомства была интенсивной, взрывной. Сначала они готовы были разорвать друг друга в клочья, а после, по никому не понятным обстоятельствам, стали лучшими друзьями. Но сейчас в эту связь вплелась иная нота, более чувственная. Сатору, обычно соблюдавший физическую дистанцию со всеми, к Сугуру тянулся с настойчивостью, которая не поддавалась логике. Годжо постоянно находил поводы для прикосновений: хватал за запястье, чтобы что-то показать, прислонялся плечом при разговоре, игриво обвивал шею рукой с такой естественностью, будто так и было задумано. Дружеские похлопывания по спине превратились в долгие и чувственные объятия. А Сугуру… Сугуру и сам был не лучше. Его железная воля и знаменитый самоконтроль, таяли словно снег под весенним солнцем, под требовательными прикосновениями Сатору. Гето не отстранялся. Напротив, он отвечал тем же: его пальцы задерживались на плече друга дольше необходимого; часто невзначай скользили по талии, превращая дружеский жест в ласку. Всё своё свободное время они, будто приклеенные, проводили в комнате Сатору. Там, в ленивом полумраке, залитом синим светом экрана, они играли в видеоигры или смотрели фильмы, сидя так близко, что сквозь тонкую ткань униформы чувствовалось тепло бёдер, соприкасались плечи, локти, колени. Это уже была не просто близость, а испытание на прочность, игра на грани, где каждое случайное прикосновение обжигало, как статический разряд. На занятиях они перешептывались, обменивались записками и многозначительными взглядами. После чего, наказанные учителем, отрабатывали лишние часы на тренировках. И боже, тренировки… Если раньше их спарринги были наполнены лишь яростным соперничеством, где они лупили друг друга без раздумий, то сейчас их бои обрели форму сложного, интимного танца. Они зажимали друг друга в углах спорт зала, и явно не для того, чтобы нанести удар, а чтобы на мгновение оказаться в этой сладостной ловушке, почувствовать напряжение мышц под одеждой, ощутить чужое прерывистое дыхание на распалённой коже. Воздух между ними так и искрил, гудел от невысказанного. Однако заговорить об этом никто не осмеливался. Сугуру, чья жизнь была выстроена из дисциплины и долга, не знал как подступиться к этому хаосу. Он боялся разрушить хрупкое равновесие, боялся увидеть в глазах Сатору непонимание, или, что ещё хуже, насмешку. Что творилось в голове Годжо он даже представить не мог. Возможно, тот был так же сбит с толку этим внезапным цунами эмоций. С оглушительным скрежетом поезд наконец подъехал на станцию, распахивая двери перед пассажирами. Сугуру шагнул в вагон первым. В нос ударила ещё более неприятная какофония запахов. Людей было слишком много, а пространства катастрофически мало. Особенно для двух высоких лбов с широкими плечами и нескладными конечностями. Гето перевёл взгляд на Сатору и увидел на его лице гримасу откровенной брезгливой неприязни. Было забавно наблюдать за тем, как всемогущий Годжо корчится от обыденной человеческой вони. Красноречивый взгляд, в котором плескались не просто молнии, а целые грозовые фронты, был направлен прямо на Сугуру. Тот, с трудом протискиваясь между другими пассажирами, уже и сам пожалел, что уговорил Сатору хоть раз последовать нравоучениями Яги и не пользоваться способностями для перемещения. Парни пробились вперёд к окну, пытаясь отстроить хоть какую-то дистанцию от давящего со всех сторон людского потока. У стены стало чуть свободнее, но их плечи всё равно соприкасались, а руки висели так близко, что костяшки пальцев едва не цеплялись друг за друга. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут до их станции. Это было терпимо. На самом деле не так страшно, как та гневная тирада, что ждала Гето на выходе. Сатору демонстративно отвернулся к окну, подчёркивая обиду всем своим видом. Интересно, сколько на этот раз продлится его «наказание» молчанием? Пять минут? Семь? В прошлый раз, когда Сугуру отказался покупать ему третье мороженое, он дулся целых десять. Гето по итогу купил ещё одну порцию лакомства. Сугуру прекрасно осознавал, что его стальная выдержка рассыпается в прах под напором одной лишь немой мольбы Сатору. Он был слаб перед этим ребячеством, перед этой детской, ненасытной жаждой внимания. И, если быть с собой до конца откровенным, он и не хотел ничего менять. Видеть, как эти губы, только что поджатые в обиде, растягиваются в сияющей улыбке, было для него важнее всего остального. Поезд, проехав пять минут, снова заскрежетал тормозами, подходя к злополучной станции «Х». Здесь всегда толпилось немереное количество людей. Этот день не стал исключением. Двери открылись, и в итак переполненный вагон хлынула новая волна пассажиров. Они втискивались внутрь с непреклонным упрямством, вызванным усталостью и желанием поскорее оказаться дома. Пространство сжалось до критического. Незнакомые тела прижимались к парням со всех сторон. Давка стала абсолютной, не оставляющей места для приличий и личного пространства. Сугуру прижало вплотную к спине Годжо, а Годжо, в свою очередь, был вдавлен в стекло окна. Его крупные ладони прислонились к холодной поверхности, прямо рядом с надписью «не прислоняться». Иронично. – Твою ж… – хотел было Гето пожаловаться на абсурдность ситуации, но Годжо его перебил. – Сугуру, будь другом, отодвинься нахрен. Чувствую себя комаром, которого расплющило о лобовое стекло. – Не могу, – сквозь зубы процедил Гето, пытаясь хоть на сантиметр отодвинуть собственное тело, но оно не слушалось, зажатое со всех сторон, – У меня тут тоже знаешь ли не курорт. – Чёрт, ноги затекли. Дай хоть встану по-другому, – пробормотал Сатору и это стало началом конца. Его попытка сменить позу обернулась для Сугуру сладостной пыткой. Каждое движение его бёдер, каждое смещение таза, отзывалось в Гето гулом нарастающего, откровенного желания. Грубая ткань собственных брюк вдруг стала тоньше паутины. Ритмичное, неумолимое давление в самое интимное место, разжигало внутри самый настоящий пожар. В висках застучало, кровь отхлынула от мозга и устремилась вниз, наполняя член пульсирующей, постыдной тяжестью. Разум затянуло туманом желания. – Сатору, – собственный голос прозвучал хрипло, – прекрати елозить, пожалуйста. Хватаясь за последние обрывки рациональности, Сугуру схватил друга за бёдра, пытаясь обездвижить его. Пальцы впились в упругие мышцы, ощущая их податливую твёрдость. Годжо всё таки застыл на месте, но ситуация не улучшилась. Она явно вышла из-под контроля. Руки Сугуру всё ещё сжимали саторовы бёдра. Собственный член, твёрдый и налитый кровью, всё так же упирался в ложбинку между ягодиц друга. Напряжение, витавшее между ними все эти недели, теперь сгустилось, сжалось в тугой, раскалённый узел. – Сугуру… а что это в меня упирается? Мозг Гето отключился. Мысли превратились в вязкую кашу из обрывков паники и желания. – Ремень, – рефлекторно выпалил он, чувствуя как горит его лицо. – Да кому ты пиз- – начал Годжо, непозволительно сильно повысив голос. Гето тут же среагировал, прижав свою ладонь к губам Сатору. В порыве, стремясь обездвижить и заткнуть этот раздражающе громкий рот, он прижал к нему весь свой корпус. Они замерли в этой сюрреалистичной позе: Гето, пригвождённый к Годжо людьми и своим же желанием, а Годжо зажатый между телом друга и стеклом. – Тише, – прошептал Сугуру прямо в самое ухо Сатору, его губы почти касались раковины, – или хочешь, чтобы весь поезд нас услышал? Гето не отпускал ладонь с губ, чувствуя под своей кожей их мягкую, влажную текстуру. Мир сузился до это жгучего прикосновения, до того, как грудь Сатору вздымалась в такт его собственному дыханию. И до того как сильно натянулись брюки в паховой области. Боже блять, какой пиздец. Он прижал лучшего друга к стенке. Прижал в прямом и в самом постыдном смысле. И пока разум Сугуру, словно заевшая пластинка, пытался прокрутить хоть какую-то спасительную мысль, найти выход из этой непростой ситуации, Сатору, видимо, уже всё решил. Он аккуратно толкнулся бёдрами, спрашивая, провоцируя. – Твою ж… – вырвалось у Гето сдавленно. Пальцы на бёдрах непроизвольно сжались сильнее, – Ты что творишь? Сатору уже не слушал. Он проигнорировал протест, так же как он игнорировал любые правила. Его следующее движение уже было не вопросом, а утверждением. Годжо качнул бёдрами более уверенно, целенаправленно, создавая всё больше такого нужного сейчас трения. В запотевшем отражении окна Сугуру увидел лицо Сатору. Обычно насмешливое напыщенное выражение стёрлось без остатка. Его щёки, шея и уши пылали румянцем. Очки сползли на кончик носа, являя затуманенные глаза с расширенными зрачками. «Чтож. Видимо, он сам этого хочет.» Эта мысль стала последним оплотом рациональности, который рухнул с оглушительным грохотом. Мораль, стыд, последствия – всё это можно отложить, отодвинуть на туманное «потом». Сейчас же существовало только «здесь»: давящая толпа, грохот колёс, влажное стекло, и тело Сатору, которое отзывалось на его прикосновения дрожью и ответным давлением. Больше не сдерживаясь, Сугуру с глухим стоном, потерянным в общем гуле вагона, начал двигаться в ответ. Это было не просто движение. Это было признание. Капитуляция. Его таз прижался к Сатору в новом, откровенном ритме, и мир вокруг сузился до этого трения, до этого невыносимого и восхитительного давления. Искры удовольствия прошибали Сугуру при каждом толчке. Боже, как хорошо. Мысли распадались, не в силах сформироваться во что-то связное. Ощущения захлёстывали его словно огромная волна. Даже через несколько слоёв одежды, это трение, это грубое, по-животному непосредственное взаимодействие приносило невероятное, запредельное удовольствие. Оно было грязным, запретным, постыдным. И от того в тысячу раз более острым. Жажда нарастала, становясь всепоглощающей. Сугуру увеличил темп, его движения стали более резкими, настойчивыми. Он уже не просто бездумно тёрся, а вошёл в отточенный ритм, подгоняя и себя и Сатору к желанной развязке. Правая рука, лежавшая на бедре, скользнула вверх, к паху Годжо, и сжала его через ткань, ощущая ту же твёрдую, напряженную плоть, что и у него. Он начал двигать ладонью в том же неистовом ритме, в каком двигались их бёдра. В ответ в его другую ладонь, всё ещё прижатую к губам Сатору, ворвался сдавленный стон. От этого звука у Сугуру потемнело в глазах. Годжо двигался в ответ также яростно, также отчаянно, издавая всё больше приглушённых стонов и всхлипов. Блядский боже. Даже если бы поезд сейчас начал сходить с рельс, Сугуру вряд ли смог бы остановиться. Желание было сильнее инстинкта самосохранения. Сильнее разума. Сильнее его самого. Это было слишком. Слишком хорошо. Просто превосходно. Гето чувствовал, как внизу живота сжимается тугая, раскалённая пружина, готовая вот-вот развернуться с сокрушительной силой. Сатору, судя по срывающимся, хриплым звукам, которые он уже не мог сдерживать, и по его более нескладным, судорожным движениям, был на той же грани. Да, прошло всего три минуты. Да, это было очень быстро. Но им всего по семнадцать. И они были безнадёжными, изголодавшимися по прикосновениям, девственниками, что неделями кружили вокруг друг друга в этом напряжённом танце. Им было простительно. Чувствуя неотвратимую кульминацию, Сугуру увеличил амплитуду движений, одновременно ускоряя работу руки на члене Сатору. Гето припал лицом к спине Годжо, чувствуя запах его кожи, пота, и клубничного шампуня. Привычный запах Сатору, который каждый раз сводил Сугуру с ума. И тогда волны оргазма обрушились на Гето, словно цунами, мощно и беспощадно, смывая всё остальное. Блять, блять, блять, как же это ахуенно. Мир взорвался цветными пятнами под его веками. Тело выгнулось в судороге и он излился в штаны. По телу пробежали разряды тока, колени задрожали. Сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухими ударами. Его рука на промежности Сатору почувствовала ответный, влажный спазм. Ладонь, что была у его губ, стала мокрой от слюны, и, как ему показалось, от слёз. Судороги потихоньку отпускали, оставляя после себя лишь блаженную опустошенность. Сатору всё ещё дрожал, его спина вздымалась в попытках поймать как можно больше воздуха. Он обмяк, и его ноги подкосились. Сугуру, действуя на автопилоте, аккуратно подхватил друга за талию, не давая упасть. – Порядок? – прошептал Гето, прижимаясь губами к его влажным волосам. Он почувствовал укол вины за то, в каком состоянии находился его друг, его Сатору. – Полный, – Годжо хрипло усмехнулся, глядя вниз, на тёмные, откровенные пятна, проступившие на ткани брюк. Сатору, всё ещё немного дрожа, стянул с себя форменный пиджак и перевязал его вокруг бёдер, скрывая следы их безумия. Сугуру последовал его примеру. Их взгляды встретились на мгновение, стыдливые и смущённые, но с новым, глубоким пониманием. Через несколько минут они подъехали к нужной станции и буквально вывалились из вагона на залитый искусственным светом перрон. Свежий, прохладный воздух наконец проникнул в лёгкие, позволяя дышать свободнее. Годжо, отойдя на шаг, первым нарушил тишину. Его голос всё ещё был немного осипшим от недавних стонов: – Обратно мы на метро не поедем. – Согласен.